Она повесила трубку и поглядела на Пятого. Вроде бы ему стало получше. По крайней мере, с ним не так страшно ночью будет, да и с машиной поможет, если что. Надо ехать, а то темнеет быстро, как бы не застрять там в какой-нибудь яме по дороге.

– Пятый, – позвала она, – вставай, ехать надо.

Пятый приоткрыл мутные глаза и посмотрел куда-то мимо Валентины. Потом, наконец, сообразил, что к нему обращаются, и спросил хриплым со сна голосом:

– Куда ехать?…

– На дачу поедем, – объяснила Валентина, – а то ты что-то слишком бледный и не соображаешь ничего. Хоть воздухом подышишь.

Пятый кивнул и снова закрыл глаза. Валентина оделась, застегнула сумку, проверила, плотно ли закрыт кран (последнее время краны стали течь, а ремонтировать их не спешили), и, с трудом заставив Пятого встать, повела его к выходу. Он шёл еле-еле, медленно, неуверенно, постоянно старался прислониться к стене, чтобы хоть немного отдохнуть.

На улице Валентина оставила его возле двери, а сама пошла открывать и заводить машину. Вернувшись, она увидела, что Пятый успел за время её отсутствия сесть на ступеньку (ноги не держали), и что он дрожит. “Идиотка! – обругала она себя. – Вытащила человека из-под одеяла, и поволокла, в чём был, на холод… вот ведь дура, а!” На ней самой был тёплый толстый свитер, а поверх него – пуховая куртка. На Пятом, кроме балахона и штанов – ровным счётом ничего. Он сидел, обхватив себя руками, прикрыв глаза, и, казалось, не замечал ничего вокруг.

– Холодно? – сочувственно спросила Валентина. Он кивнул. Валентина сняла с себя куртку и накинула её Пятому на плечи. – Подожди немножко, я сейчас машину подгоню, в ней тепло, согреешься. – Он снова кивнул. Валентина подвела машину вплотную к крыльцу, помогла Пятому перебраться на заднее сиденье и села за руль. Пятый, скорчившись, забился в угол кабины, он дрожал так же сильно, как и на улице. Валентина включила печку, но толку от этого пока было мало – мотор ещё не прогрелся. Валентина укрыла Пятого всё той же курткой, подрегулировала зеркало и сказала:

– Прости меня, дуру такую, ладно? Не сообразила я. Надо было нам с тобой чайку перед дорогой выпить, а я что-то заторопилась… Поехали, хорошо? А чаю на даче попьём.

– Хорошо… – прошептал Пятый в ответ. – Мне всё равно…

– Тогда поспи пока, ехать почти два часа, – предупредила Валентина. – Можешь лечь, если хочешь.

– Потом… – ответил Пятый. – Не сейчас… что ж меня так знобит-то?…

– Это не озноб, ты просто замёрз. Осень на улице.

– Опять лето пропало, – прошептал Пятый. – Не везёт мне с погодой…

Ехали они действительно долго. Быстро темнело, начался дождь. Валентина вела осторожно, не торопясь, старалась не гнать. Пятого немного отпустило, он стал засыпать, и Валентине пришлось из-за этого остановить машину – Пятый пытался лечь поудобнее, да всё никак не мог сообразить, как это сделать. Валентина устроила его с комфортом, подложила ему под голову курку, включила печку на полную мощность – пусть согреется как следует, и поехала дальше. Не смотря на то, что была пятница, погода распугала большинство дачников и дорога была практически пустой. Валентина свернула на грунтовку и потихонечку, на второй передаче, поехала, лавируя между лужами и ямами. Перед одной особенно глубокой и широкой ямой она в нерешительности остановила машину.

– Выходить? – тихо спросил Пятый, не открывая глаз. Валентина повернулась к нему и спросила:

– Зачем тебе выходить? – не поняла она.

– Машину выталкивать, – ответил он.

– Лежи, Бога ради, – ответила Валентина. – Никто пока нигде не застрял. Понятно?

– Угу, – Пятый снова уронил голову на руку, а Валентина, благополучно проехав-таки через бездонную лужу, повела машину дальше.

На даче она первым делом открыла дверь дома, впустила Пятого, велела ему идти в комнату, а сама поспешила к сараю, за дровами. Когда она вернулась, то увидела, что Пятый уже успел лечь на пол, прямо на террасе.

– С ума сошёл? – спросила она. – Воспаление лёгких получить решил? А ну, вставай! Иди, кому говорю…

– Я думал, что на террасе… – начал он, садясь.

– Какая терраса, сентябрь же! – Валентина покрутила пальцем у виска. Пятого снова стало трясти от холода. Валентина отвела его в комнату, усадила на кровать, накинула ему на плечи одеяло и занялась печкой. Отсыревшие дрова сначала горели плохо, но потом дело пошло на лад и вскоре в комнате стало значительно теплее.

– Чай хочешь? – спросила Валентина. Пятый тряхнул головой, отгоняя сон и сказал:

– Можно… спасибо вам, Валентина Николаевна, за то, что вы меня сегодня вытащили. Мне что-то плохо последние дни, сам не пойму, из-за чего.

– Переутомился, что ли?…

– Нет… вернее, не только это. Скорее, недоспал. Спать не давали, развлекались они, вероятно… не знаю. Но будили, постоянно будили. Только уснёшь – так сразу…

– Сволочи… какие же сволочи… ладно, проехали. Согрелся?

– Немного. Хоть не трясёт, и то хорошо, – Пятый передёрнул плечами и нахмурился. – Валентина Николаевна, вам ничего не будет за то, что вы меня забрали?

– Я им сказала, что ты мне понадобился на даче, чтобы гравий таскать, – пояснила Валентина. – Поверили, чтоб их… Давай по чаю – и спать. С кровати можешь не вставать, не надо… не надо, я сказала! На вот, свитер надень. И брюки, прямо поверх своих, а то комната к утру выстывает. Я тебе ещё плед дам шерстяной, он тёплый.

– Я к холоду привык, не надо плед, – попробовал было возразить Пятый.

– Иди в баню! – огрызнулась Валентина. – Я тебе хоть два пледа дам. Моя дача, что хочу, то и делаю. Держи чашку, и смотри не обожгись, горячий. Бутерброд тебе с чем дать – с маслом или с сыром?

– Ни с чем. Я не хочу…

– А я не верю, – парировала Валентина. – Ешь с маслом, коли так.

– Тогда лучше с сыром.

– А говорил, что не хочешь. Голодный, небось, как я не знаю кто!

– Я привык… – Пятый сидел, опираясь на подушку. Чашку с чаем он пристроил на подлокотник стоящего рядом с кроватью кресла. – Вот спать – хочу…

– Ну и спи, – ответила Валентина. – Гулять завтра пойдём. В лес. Хочешь?

– А зачем? – спросил Пятый, который никуда в тот момент идти не хотел.

– За грибами, – объяснила она. – Это же здорово. А вечером – домой. Лады?

– Лады, – согласился Пятый. – А что, тут на самом деле есть грибы?

– А как же! – удивилась Валентина. – Конечно, есть… Слушай, а там, у вас… уж не знаю, откуда там ты… не хочешь – не говори… Но у вас там что – нету грибов, что ли?

– Только привозные, – ответил Пятый. – Отсюда, кстати, их и привозят. Только они стоят чертовски дорого, а у нас с Лином никогда не было лишних денег. Так что я этого дела и не пробовал ни разу в жизни… – он говорил как-то отрешённо, равнодушно, устало.

– Небось хотелось попробовать? – спросила Валентина. Ей не нравилось это равнодушие, да к тому же стало немного обидно за свои родные пенаты.

– Не особенно, – ответил тот. – Мы никогда не страдали от того, что кто-то ест что-то вкусное, а нам этого не купить. Всё равно…

– А мне – не всё равно. Я люблю, чтобы у меня было всё самое лучшее, – призналась Валентина. – Ты думаешь, у нас простые люди едят сервелат каждый месяц? Не едят. А я – ем. И это приятно.

– Сервелат – это колбаса? – спросил Пятый. Валентина кивнула, Пятый поморщился. – Гадость какая… это же мясо.

– Ну и что? – удивилась Валентина.

– У нас поговорка есть такая – у него такое лицо, словно его мясо есть заставили, – объяснил Пятый. – У вас, по-моему есть что-то похожее…

– У нас вместо мяса – говно, – Валентина усмехнулась. – Пей чай, пока совсем не остыл. Оклемался?

– Совершенно. Полежал, поспал… я бы ещё поспал, кстати.

– Ну и спи. А я пока почитаю.

Часа через полтора Валентина отложила книжку – время уже перевалило за полночь. Она потянулась было к выключателю, но тут её взгляд упал на спящего Пятого, и рука замерла сама по себе, остановилась. Пятый спал и улыбался во сне. Слабо, едва заметно… но эта лёгкая улыбка странно преобразила его лицо – словно сняли маску постоянной боли и отчаяния. “Господи, какой же он молодой! – пронеслось у Валентины в голове. – Как же я раньше этого не поняла!” Пятому видимо снилось что-то очень хорошее, светлое, доброе… это бывало столь редко, что он и сам, вероятно, успел забыть, когда такое с ним было последний раз. Нерезкий, приглушенный свет настенного бра словно смыл с его лица печать страдания и оно преобразилось неузнаваемо, нереально. Перед Валентиной спал, положив под голову худую руку, совсем молодой парень, от силы лет двадцати, красивый, с правильными тонкими чертами лица и густыми чёрными волосами.