– Лена, – позвал он. Та обернулась и спросила:

– Проснулся?

– Да, только что. Почему ты плачешь?…

– Мы поспорили, – прошептала та.

– О чём? – спросил он, молясь про себя: “солги, не дай мне узнать эту правду, которую я понял, от тебя самой… я же люблю тебя…”

– Так, просто, – Лена утёрла глаза, попыталась улыбнуться. – Дежурства не поделили.

– Не ври, – неожиданно для себя сказал он. – У тебя не выходит. Давай расставим все точки над “и”. Я не проживу долго, Лена, и ты об этом знаешь. Очень скоро твоя жизнь войдёт в нормальную колею… вы поженитесь, как и хотели… ты постараешься забыть про то, что я вообще был рядом, – страшная душевная боль жгла его изнутри, как огонь, сердце заходилось, – но пока этого ещё не произошло, я хотел бы попросить… об одном одолжении… Не веди больше разговоров на эту тему ни с кем – ни с Валентиной, ни Юрой, ни со мной. И потом, это было не твоё решение, а моё. Не бери на себя столько ответственности, это груз не для тебя…

– Ты слышал?…

– Мне не нужно было это слышать, Лена. Я и так всё превосходно понимаю… за то, что ты поняла меня – спасибо. И прости меня, если сможешь.

– За что?

– Я отнял кусок твоей жизни. Вместо того, чтобы выйти замуж, ты сидишь рядом с умирающим придурком и тратишь на него своё время и свои силы.

– Прекрати.

– Нет, это ещё не всё.

– Прекрати, я сказала!

– Нет. Мало того, что я – идиот, я ещё и сволочь, каких мало, – его затрясло от собственной откровенности, – по моей вине погибли люди, Лена. Много людей…

– Прекрати!!!

– И Лин тоже умер из-за того, что я…

Лена вылетела из комнаты, при этом так саданув дверью, что та едва не слетела с петель.

Опять один. Сколько боли! Боль душевная – это гораздо хуже, чем боль телесная. “Что я натворил? – подумал он с раскаянием. – Теперь Лену обидел… Нет бы сдержаться…”.

Через полчаса Лена снова вошла в комнату. Глаза её были сухими и блестели, как два драгоценных камушка. Она села на стул возле кровати и сказала:

– Мы тут подумали и решили, что… чтобы тебе не было больно… делать двенадцать уколов в сутки. И ещё мы решили…

– Прости, Лена, – Пятый изо всех сил стиснул зубы, и, секунду помолчав, продолжил, – я сорвался…

– Это я поняла. Валентина сказала, да и ты повторил, на счёт ответственности за свои решения и поступки. Пятый! Я всегда была против того, что ты сделал… всегда, но раз уж ты взял на себя смелость поступить так, то я подумала, что у тебя могли быть для этого достаточно веские основания. Вот я и…

– Лена… друг ты мой единственный… спасибо… – на глаза навернулись слёзы, – я не знаю, как тебя…

– Сейчас больно? – каменное выражение на её лице таяло – Лена не умела злиться, просто по натуре своей она была такова. – Сделать?

– Пока терпимо… я могу пока так…

– Не надо. Зачем? Я хочу помочь тебе, и это единственное, что я смогла придумать.

Он не ответил. Всё, что можно, он уже сказал. И даже что нельзя было говорить – тоже.

Пули взрывали сухую землю у его ног, выстрелы не смолкали. Он бежал так быстро, как только умел, но они в секунду догнали его на “Жигулях”. Выскочив на проспект, он огляделся. Лина не было. Это был конец. Ему на секунду стало жарко, он вздрогнул. “Живым не дамся” – пронеслось в голове. Он хотел перебежать на другую сторону дороги, но проклятые “Жигули” в считанные секунды оказались возле него. Из них выскочило несколько человек; он хотел перескочить через капот, но они прижали его к машине, началась драка. Он дрался отчаянно, но силы его были на исходе. Неожиданно рядом с первой машиной затормозила вторая, из неё выскочил Лин… Последним усилием расшвыряв своих врагов, Пятый отскочил в сторону и крикнул, задыхаясь:

– Думаете, возьмёте? Не выйдет!

…Автобус он заметил уже давно. Обыкновенный жёлтый “Икарус”. Первой мыслью его было: “Бедный рыжий…” а затем – множество мыслей, в одно мгновенье – что Арти не простит ему этой смерти, что сейчас будет очень больно, и что иначе произойти уже не может.

Автобус надвигался неимоверно быстро и был уже совсем близко. Пятый разглядел искажённое ужасом, бледное лицо шофёра, а за его спиной, на стенке кабины – фотографию молодой красивой женщины с печальными глазами и неразборчивую надпись внизу.

Удар был страшен. Последнее, что Пятый услышал, был хруст ломающихся костей, его костей. Он почувствовал жуткую боль, рванувшуюся из его существа – и мир провалился в темноту. Потом мир на секунду всплыл и Пятый, сквозь заливающую глаза кровь, увидел Лина. Пятый попытался сказать ему, что уходит, что просит прощения, не замечая, что говорит не по-русски. А потом…

Он не помнил, что было потом. Ему не рассказали. Дни, проведённые в больнице, он помнил смутно, но вот время, пока он жил, или существовал, дома у Лены… Они отпечатались в памяти, словно выжженные раскалённым железом и он мог сказать, что было в тот или иной день, и не ошибиться ни на йоту. Это было страшно – так, с такой предельной ясностью, помнить свои последние дни. Реальность и сон смешались в какой-то непередаваемый, непрерывный кошмар и он временами не мог понять – спит ли он сейчас? Или нет?… Боль, укол, сон… до бесконечности…

Жить оставалось совсем немного. Он это знал и раньше. Теперь это поняли те, кто, не совсем по своей воле, правда, находились рядом с ним. Смерти он не боялся. Единственным стимулом к жизни был материал, который необходимо было переправить на Окист. Он ждал. Просто ждал.

Беспокойство не оставляло его весь долгий день. Он на автомате перетаскивал ящики, ставил на тормоз тележку, руководил погрузкой – а сам всё время прислушивался к тому, что происходило в коридоре. Беспокойство. Нет, не страх, а тревога и ощущение того, что сегодня что-то может произойти. И даже не только может, а уже происходит. Во время получасового отдыха Пятый успел спросить Лина – не чувствует ли тот такой же тревоги, но Лин в ответ лишь устало пожал плечами.

На исходе пятнадцатого часа он услышал в коридоре какую-то возню, потом – вскрикнула Лена, и он понял. С размаху швырнув свой ящик под ноги Коле, он рванул в коридор. Пятому показалось, что он уже заранее знал, что там можно будет увидеть.

Трое надсмотрщиков зажали Ленку в угол, один уже начал срывать с неё одежду. Лена больше не кричала, она старалась как-то оттолкнуть от себя пьяного Сергея, но это было тщетно – силы оказались слишком уж неравными. У Пятого всё на секунду помутилось перед глазами. Он бегом бросился к надсмотрщикам, сбил с ног Кирилла, со всей силы рубанул ладонью по шее Диме. Схватил Сергея за воротник рубашки, развернул к себе лицом.

– Ты что делаешь, сволочь?! – крикнул тот, но тут же получил удар по лицу, да такой, что отлетел к противоположной стене.

Лена стояла очень прямо, приживая к груди порванную рубашку. Лицо её испуганно вытянулось, глаза налились слезами, губы дрожали.

– Беги! – крикнул ей Пятый. Он уже слышал, как открываются двери залов, и надсмотрщики, заинтересовавшиеся шумом и криками в коридоре, идут к ним. – Вон отсюда, скорее!

– Но…

– Вон! Быстро, Лена! Там, наверху, есть такая красная кнопка, блокиратор. Её нужно нажать, поняла! Да беги же ты, дура!…

– Пятый, а ты…

– Скорее!

В коридор выскочил Лин. Он мгновенно сообразил, что произошло, подбежал к Лене, схватил её за руку, потянул за собой.

– Рыжий, выведи её, быстро! Они сейчас все тут будут! Я задержу…

И Лена послушалась. Она побежала вслед за Лином вверх по лестнице. Когда они поднялись, Лена подскочила к щиту, что был на стене, и со всей силы надавила на большую красную кнопку. Внизу дружно лязгнули автоматические замки.

– Ты что сделала? – омертвевшими губами спросил Лин, подходя к ней вплотную. – Зачем?

– Он сказал… – всхлипнула Лена.

– О, Боже… Теперь мы три часа не сможем попасть вниз, пока не сработает отбой… Ой, Лена, что же ты наделала!… – Лин подошёл к закрывшейся двери и с размаху стукнул по ней кулаком. – Надеюсь, его за эти три часа убить не успеют… Пойдём, скажем Валентине.