Валентина налила в чашку остывшего чаю и отдала её Лину. Тот с жадностью приник к ней и, не отрываясь, залпом выпил.

– Спасибо, – пошептал он, возвращая чашку.

– Может, всё-таки поешь? – предложила Валентина.

– Нет… Меня немного подташнивает, я лучше… так…

– Это, наверное, от температуры, – Валентина снова потрогала ему лоб, – зачем ты встал, спрашивается? У тебя же как минимум тридцать восемь, если не больше.

– Валентина Николаевна, не могу я спать, когда ему плохо, понимаете… а вдруг он… что-то случиться, а меня рядом не окажется… А так… и мне спокойнее и ему не страшно…

– Ну, ладно, – сдалась Валентина, – побудь пока с ним. И поосторожней, хорошо? Смотри, близко к краю не ложись, не ровен час, свалишься. Тебя укрыть?

– Не надо… Мне и так жарко. Балахон бы снять…

– Спи, ненормальный, – Валентина тяжело вздохнула, – ничего с себя не снимай, а то ещё хуже будет. Спокойной ночи.

Валентина вышла и тихо прикрыла за собой дверь.

Пятый проснулся около семи часов утра. Он почувствовал, что лежать как-то странно удобно. Рядом с ним тихо вздохнул во сне Лин. На его руке и покоилась голова Пятого. Свет немного резал глаза, поэтому Пятый решил попробовать заснуть снова, но поспать ему не дали. В комнату, стараясь не шуметь, вошла Валентина и одна из медсестёр.

– Попробуем разбудить, – прошептала медсестра, показывая на Лина, – а то как бы нам от врача не влетело.

– Боюсь, это бесполезно. Давайте его просто перенесём на место. Температуру надо померить, ночью повышенная была…

Рука Лина исчезла. Голова у Пятого снова начала болеть, причём гораздо сильнее, чем ночью. Он застонал.

– Пятый, прекрати, – строго сказала Валентина, – Лин – не подушка, ему тоже отдых нужен. А с тобой будет особый разговор. Тебя велено начать кормить, понял? От головной боли сейчас что ни будь придумаем, врач на это дал добро.

– А… Лин?… – Пятый с трудом подбирал слова, речь его звучала невнятно.

– Что – Лин? – не поняла Валентина.

– Поесть… Лину… не мне… Я… не хочу, а он… голодный…

У Валентины на глаза навернулись слёзы. Кем нужно быть, чтобы будучи полумёртвым от истощения и ран, просить отдать еду другу? Или сумасшедшим, или… Она отвернулась, но всё же нашла в себе силы твердо произнести:

– Не дури, совсем свихнулся. Откуда ты взял, что есть нечего, а? Ты же не в тиме. Тут еды на роту солдат хватит. Когда он проснётся, мы его непременно покормим. Обещаю. Не болтай много, не надо.

– Хорошо… – Пятый смотрел на неё не отрываясь и Валентине внезапно стало стыдно за свои прошлые мысли. “Как я могла думать, что он умрёт? Что я вообще знаю о жизни? Вот Лин, которого все здесь считали полудурком, оказался во сто крат умнее меня, и не только меня… Может, стоит поменьше думать и побольше верить?”. Пока Пятый ел, пока ему обрабатывали пролежни, пока вновь понаехавшие врачи делились впечатлениями, её не оставляли подобные мысли. Но потом для них не осталось места – проснулся Лин. Он сразу же решил отправиться сидеть с Пятым и принципиально не желал никого даже слушать на тему отдыха. Тут-то Валентине и пришлось вмешаться.

– Лин, – подчеркнуто вежливо произнесла она, – тебе напомнить, что было ночью? Или вспомнишь сам?

– Я всё помню. Но я уже в полном порядке, можете не сомневаться.

– Конечно, сомневаться не приходиться, – Валентина пожала плечами, – и этой ночью был совсем не ты, и двое суток не спал – тоже не ты, и вообще, ты – только что с курорта… Не смей вставать, придурь рыжая!

– Меня последнее время даже в зал не водили! Я столько спал, что теперь хоть неделю…

– А вот мы сейчас спросим. И проверим, как ты спал. А ну-ка, позовите сюда любого надсмотрщика из смены, – попросила Валентина, – мне кажется, здесь кто-то много врёт!

Через три минуты пришел Коля. Он обалдело уставился на Пятого, потом перевёл взгляд на Лина.

– Чем могу? – спросил он.

– Будь любезен, расскажи нам, что делал Лин последние три недели. А то он тут странные вещи говорит, слушать прямо удивительно… – ехидно сказала Валентина.

– Что делал? Этот-то придурок? – удивился Коля. – Да себя загонял чуть не до смерти, вот что делал. Он же мне пол тима угробил, не давал им спать, они и мёрли, как мухи. Идиот, ты зачем ночью по тиму расхаживал? Все четыре часа так и ходит, так и ходит… Будто шило воткнули кое-куда! Мы уж его к себе на ночь стали брать, в каптёрку. Спи, говорим. Не спит, собака! Юра, дурак, ему и чаю нальёт и хлеба, да ещё с маслом, даст… Нет, куда там! – Коля сардонически усмехнулся. – Ни разу не сожрал ничего. В угол забьётся и сидит, молчит. Только слёзы капают. Так и держали при себе всё время, боялись, вдруг что-нибудь над собой сотворит…

– Слыхал, Лин? Так что брось ломать комедию, отнесись к делу серьёзно. – Валентина осуждающе покачала головой. – Чем ты ему поможешь, если и дальше будешь над собой измываться? Тем, что рядом ляжешь?

– Валентина Николаевна, это ещё не всё, – вмешался Коля, – что он в зале-то творил – не передать! Он же меня начал отпускать – ну, отдохнуть там… и всё такое. Я-то думал, он их тихой сапой кладёт, пока меня нету, и сам тоже ложиться. Один раз решил посмотреть. Чё там было! Он их гонял, да почище, чем я! Я прям ошалел, они так и бегали, как угорелые. И этот стоит, блядь, руководитель выискался, понимаешь…

– Лин, а зачем? – удивилась Валентина. Лин промолчал, лишь на лице его проступило виноватое выражение, он опустил глаза. Он, видимо, и сам не знал зачем – просто он почувствовал, что сердце его тогда ожесточилось от отчаяния, и теперь ему было страшно стыдно за содеянное. Он не нашел в себе сил соврать, ответить же правдиво было делом нереальным – ответа не существовало в природе.

– Психовал так, что ли? – не особенно дружелюбно спросил подошедший врач. – Чем тебе эти несчастные-то помешали?…

– Да оставьте вы его в покое, – вступилась за рыжего Валентина, которая и сама уже была не рада, что начала этот разговор, – хватит, ей Богу. Ладно, Лин. Отдыхай пока, если он будет звать тебя, я скажу. Обещаю. И не надо геройствовать, для кого всё это? Сам посуди. Он ведь от этого быстрее не поправиться, верно?

– Верно, – вздохнул Лин, – хорошо, я лягу… Но вечером хоть можно будет с ним посидеть?

– Можно конечно, – пообещала Валентина, – отдохнёшь – и сиди, сколько влезет.

– Правда? – обрадовался Лин. – Я не хотел бы стать кому-нибудь обузой, поймите меня правильно… Я очень волнуюсь, вы просто не представляете…

– Представляем, рыжий. Мы тебя в действие уже видели. Всё, отдыхай, хватит лясы точить попусту. – Валентина бросила взгляд на кровать Пятого и, поманив за собой врача, вышла в коридор.

Прошло несколько дней. Пятому становилось лучше, он уже пару раз пробовал сидеть, но сил на подобное у него пока явно не хватало. Лин дежурил при нём неотлучно. Он помогал Пятому во всём, начиная от еды, заканчивая чтением. Пятый не мог читать сам – зрение восстанавливалось, но медленно, координация тоже пока подводила, левая рука почти не слушалась. Во время их разговоров (а Лин мог говорить очень подолгу, стараясь немного развеселить и отвлечь друга), Пятый больше молчал, лишь иногда давал на вопросы Лина короткие ответы – речь у него была тоже частично нарушена, впрочем, такие последствия ранения быстро исчезали. Примерно через неделю Пятый уже мог просидеть, опираясь на подушку, около часа, и при этом почти не устать. Валентина частенько наблюдала за ними из за неплотно прикрытой двери и сцены, ею виденные, приводили её в удивление. Поначалу ей казалось, что в отношениях Пятого и Лина прослеживается некая закономерность: Пятый – начальник, Лин – подчиненный, но потом она поняла, что ошибалась. Не было тут ничего подобного, присутствовало лишь взаимодействие, основанное на каких-то непонятных Валентине началах и принципах. К тому же, да она и раньше об этом знала, Пятый был гораздо более устойчивым в эмоциональном плане, нежели Лин. Тот был готов по малейшему поводу начать рвать и метать, Пятый же прежде всего трезво оценивал ситуацию и делал вывод, в соответствие с которым действовал. Поэтому весьма часто одно слово, сказанное Пятым, стоило десяти Линовых фраз. Впрочем, как показала в своё время жизнь, особого счастья это Пятому не принесло – стоило ему открыть рот в присутствии надсмотрщиков, его тут же начинали колотить – язык у него был не менее острым, чем у Лина, а лаконичность ответов на степень наказания не влияла. Здесь же Пятый и Лин были фактически предоставлены сами себе и склонности их могли безболезненно проявляться в полной мере…