– Спасибо, Валентина Николаевна, – сказал Пятый, – боюсь, мне сегодня без этого не уснуть. Лин, а ты не хочешь присоединиться? Ты ведь тоже… плохо спишь. Если это можно так назвать – спишь…

Пятый перенёс процедуру молча. Потом так же молча он вытянулся на кровати. Лин же, видя, что Валентина не спешит уходить, улёгся на соседнюю. Валентина сделала укол и ему. Пятый уже засыпал, на его лице выражение только что перенесенного кошмара сменило спокойствие и умиротворение.

– И всё-таки я против таких сильных средств, – сонно пробормотал Лин, – потом весь день как варёный ходишь…

– Это хорошее лекарство, рыжий, – заверила его Валентина, – не придумывай всякие глупости.

Остаток ночи прошел на удивление спокойно. Однако на следующую ночь всё повторилось, с той лишь разницей, что на этот раз Лин перебудил всех окружающих своими криками. И на следующую – тоже. Пришлось Валентине в срочном порядке запрашивать консультанта из города. Какого же было её удивление, когда к ним приехал тот самый пожилой хирург, который оперировал Пятого. Первым делом Валентина полюбопытствовала, почему приехал именно он, как же так вышло?

– Честно говоря, я напросился сам, – ответил тот, – помните про ту бутылку шампанского, которую я по неосторожности вам обещал? Вот я и выполняю обещанное, причём, смею заметить, с некоторым избытком. У меня в багажнике имеется бутылка хорошего коньяка, а для ваших орлов – три бутылки водки. Ну как?

– Честно говоря, от вас я такого не ожидала, – призналась Валентина, – я думала, что вы…

– Этакий сморчок, – хитро улыбнулся хирург, – ошибались, девушка. Я у вас до завтра погощу, если позволите. Кстати, не надо меня по имени-отчеству каждый раз величать. Вы же язык сломаете, произнося каждую минуту “Эдуард Гершелевич”. Достаточно Эдика.

– Лину это понравится, – пообещала Валентина, – вы ему дадите отличный повод поострить в своё удовольствие.

– Как у него дела? Всё так же психует или уже нет?

– Вроде нет… Кстати, что он там вытворял у вас, почему вы решили, что он помешанный? Простите, что я об этом спрашиваю, но когда мы войдём в дом, нормально говорить станет невозможно – Лин повсюду сует свой нос, от него не спрячешься…

– Как я понимаю, это был аффект с элементами психоза. Он, к примеру, начинал биться головой о стену. В прямом смысле. Кусал себя за руку, уж про губы и молчу – он их просто сожрал, кровь лила, не переставая. Нам он, правда, не мешал, только плакал… но когда ты оперируешь и знаешь, что у тебя за спиной сидит друг того, кого ты работаешь, становится не по себе. И ещё… Я чувствовал, что если пациент умрёт у меня под ножом, я легко могу отправиться вслед за ним. Лину бы просто никто не сумел бы помешать. Не успели бы. Страшновато было, признаюсь. А как Пятый? Ведь, если память мне не изменяет, вы вызвали меня из-за него…

– Пятый… – Валентина немного подумала. Они стояли перед входом, на широком кирпичном крыльце, в доме слышались приглушенные расстоянием голоса – Лин в чем-то убеждал Юру, смеялся Коля. – Он, конечно, пока не оправился, ходит еле-еле, хотя, конечно, старается в этом никому не признаваться. Я-то вижу, насколько он слаб, но остальные… Эти идиоты ничего не понимают… Физически он окрепнет месяца за два, два с половиной… но в душе у него, по-моему, твориться что-то страшное. И не ранение тому виной, а если и виной, то косвенно. Я это за ним замечала и раньше, но не в такой степени. Что-то его мучает, он заторможенный какой-то, даже на улицу боится выходить… по-моему, боится…

– Это плохо. Гоните его на воздух при первой же возможности. А теперь пойдемте, не гоже так долго оставаться здесь, а то они ещё поймут, что мы тут с вами секретничали. Сейчас я сделаю то, зачем приехал, а уж вечерком мы с вами посидим. И, думаю, коньячок пятнадцатилетней выдержки очень кстати окажется, а? Повод есть, так сказать, второе рождение… Кстати, они пьют?

– Не знаю, – замялась Валентина, – они говорили что-то о плохой реакции на алкоголь, но это было довольно давно. Пока что я не замечала за ними подобного.

– Ладно, спрошу сам. – Эдуард Гершелевич закрыл машину и проследовал за Валентиной в дом.

– Пятый! – позвала Валентина. – Иди сюда, к тебе приехали!

– Иду, – откликнулся тот, – а кто?

– Врач.

– Опять? – обречено спросил он, спускаясь со второго этажа.

– Не опять, а снова, – парировала Валентина, отступая и пропуская старого хирурга.

– Здравствуй, дружок, – негромко произнёс тот, подходя, – вот мы и встретились. Не ожидал мня увидеть, скажи честно?

– Нет, – помедлив ответил Пятый, – если вы хотели меня удивить, то можете считать, что добились успеха. Но вы так сильно изменились…

– Старею, старею. Это ваши годы идут медленно, наши же летят… Пойдём, немного посидим на кухне, ты мне расскажешь, что с тобой твориться, авось, чего и надумаем вместе.

Они прошли на кухню и Пятый плотно закрыл дверь.

– Это, конечно, сюрприз, – тихо сказал он, – я и не думал, что вы ещё… практикуете…

– Вот ещё! А кто, по-твоему, оперировал тебя?

– Вы? – несказанно удивился Пятый. – Я всю жизнь думал, что вы – патолога анатом.

– Я – всё сразу. И того немножко, и этого чуть-чуть. Что, скажешь – плохо получилось? По моему, вполне прилично.

– Господи, да о чём вы… Спасибо вам огромное, я даже не знаю, как вас…

– Не меня благодари, а Лина, – отмахнулся хирург, – это он тебя спас, а не я. Я только сделал то, что от меня зависело. И не более того. Ладно, Бог с этим всем, давай по делу. В чём проблема-то?

Пятый пожал плечами и нахмурился.

– Я… это трудно объяснить, но я… словом, когда ложусь спать, начинает сниться всякая дрянь. Но не совсем как сон, скорее, это в большей степени явь. Слишком реально, слишком правдиво. Кстати, у Лина тоже самое, правда, с некоторыми вариациями. – Пятый потер ладонями лицо. – Вот и все причины.

– Ничего, это дело поправимое, – заверил его хирург. – Всё будет хорошо, я тебе это обещаю.

Ю зиен лефепс фа ин ски Ты забери меня с собой

Эн спере со ин Я этого хочу,

Эн сихес ду ар орт[3]Я не противлюсь, нет…

Ю ипро та а нелси ас Но угасает свет,

Ин фа а сигеф тро Я слышу голоса,

Эн сивет то сие хос… Зовущие вперёд…

На столе стояла полупустая бутылка водки, бутылка коньяку, несколько тарелок с разнообразной закуской, большой противень, полный горячей жареной картошки с мясом, три бутылки нарзана и пепельница, полная окурков. Вся честная компания расположилась вокруг стола и на данный момент слушала Лина. Тот играл на фортепиано, стоявшем в углу гостиной, она же столовая, и, надо признать, играл хорошо. Он нашел инструмент ещё днём и, немного попрактиковавшись, освоил его на вполне приемлемом уровне. Валентина, заставшая его на первом этапе экспериментов с клавиатурой, со смехом сказала, что этому делу люди учатся годами, да и то не всегда выучиваются. На этот выпад Лин, тоже со смехом, ответствовал, что он и не на таком играл в своей жизни, что не велика наука, и что если у него не выйдет, то его, Лина, можно будет со спокойной совестью сдавать в утиль. Оказалось, что в утиль рыжему ещё рановато. Даже надсмотрщики, и те на время перестали жевать и принялись слушать. Голос у Лина был приятный. Конечно, до профессионалов ему было далеко, но недостатки вокала полностью растворялись в эмоциональном напряжение, излучаемом песней, которую он пел. Сначала он спел эту песню на каком-то совершенно непонятом языке, Валентина и Эдуард Гершелевич стали переглядываться в полном недоумении, затем, не останавливаясь, перешел на русский. Когда он закончил петь, Пятый, секунду помолчав, сказал:

– Я и не знал, что ты её перевел… спасибо.

– Неплохо получилось? Правда?

– По-моему, хорошо, – согласился Пятый, – спасибо, рыжий. Перевод часто разрушает песню, но, мне кажется, тут этого не произошло.