Погрузились, Дед Карп привязал к подводе свою белую козу, подложили под Гельмута старые вещи деда, чтобы было полегче, и поехали через дубовую и березовые рощи, через сосновое редколесье в лесную темень, в спасительную партизанскую глушь. Дед Карп сел на передок подводы, Марина опять взяла в руки вожжи, Фрося и Донцов пошли сзади.

Так они продвигались до самых сумерек. И когда темнота между деревьями совсем сгустилась, дед Карп соскочил с подводы и сказал:

— Приехали. Стойте, а я пойду скажу, каких гостей привез на ночлег.

В партизанском отряде их словно давно ждали. А может, так показалось. Но ждали с какой-то тревогой. Отряд был преимущественно из Жабянцев. Марина сразу же узнала своих односельчан: Герасима Коляду с немецким автоматом через плечо, братьев Овчаренко, Василия Бондаря… Подходили, расспрашивали о своих, как-то хмуро переглядывались между собой. Немцы близко? Цела ли деревня? Что это за стрельба?

Раненого Гельмута унесли в санитарную землянку, исчезли куда-то дед Карп и Донцов.

Фрося, взобравшись на подводу, закуталась в дедово одеяло, и слышно было, как она там тихонько всхлипывает.

— Ты что? — заглянула к ней под одеяло Марина.

— Замерзла, спать хочу, — всхлипывая, ответила Фрося.

— Терпи.

— Хоть бы поесть дали.

— Хлеб в мешке.

— Молока хочется, — совсем по-детски попросила Фрося.

— Партизанка!

Из темноты подошел к ним высокий парень. Так это же Антон Сиволапко! Тракторист из третьей бригады, был на три класса старше Марины. В фуражке набекрень, в немецкой шинели, глаза весело поблескивали. Девушка обрадовалась ему, как родному:

— Антончик, здравствуй!

Он подал Марине руку, вытащил из кармана кисет и начал не спеша скручивать самокрутку.

— Приехали, значит?

Он как будто что-то недоговаривал. Прислонился спиной к подводе, пыхтел дымом, насупленно смотрел в окно.

— Антончик, у нас немцы в деревне, — робко произнесла Марина.

— А тут как раз самолет упал… спасать нужно было, — добавила из-под одеяла Фрося.

Молодой партизан затянулся в последний раз, бросил на землю окурок, затоптал его старательно сапогом, вздохнул. Стоял теперь перед Мариной бывалый партизан, и в его глазах залегла тяжелая, холодная суровость. Их лагерь жил кочевой жизнью, собственно говоря, даже не жизнью, а сплошными передвижениями, бесконечными рейдами, боями, выходами из окружений. Вот и сейчас фашисты снова готовятся окружить их, все близлежащие села уже заняли, повсюду танки, пушки, жандармерия. А вчера вечером еще и самолет появился над лесом, разбрасывал листовки. Угрожают, предлагают сдать оружие, в противном случае всех передавят танками, никого не пожалеют, ни женщин, ни детей.

— Да неужели они такие ироды, что могут на невинных детей поднять руку? — прикусила от страха губу Марина.

— Ироды и есть, — сказал Антон. — А поэтому будем завтра пробиваться к Григорьевскому займищу.

— Это же далеко, Антон. От Жабянцев-то…

— Хочешь, чтобы около своей деревни воевали? — как бы упрекнул ее Антон. — На войне не спрашивают, чего тебе хочется — меду или пряников. Пойдем на соединение с григорьевскими партизанами… Отомстим за всех. За всех! — Он положил Марине на плечо руку. — А теперь пойдем, покажу тебя командиру. И ты, Фрося, с нами.

Молча повел между пылающими кострами, землянками, кустами. Подошли к одной из землянок. Антон отодвинул закрывающую вход плащ-палатку, и они спустились по скрипучим деревянным ступеням. Горел сделанный из патрона светильник, клубился густой табачный дым. Марина узнала колхозного бухгалтера, который, по всему видно, был здесь за старшего. За грубым самодельным столом сидел в расстегнутой куртке Павел и пил чай из алюминиевой кружки.

— Это, Марина, наш командир, — сказал Антон, скромно остановившись около входа. — Их тут двое, Григорий Иванович. А это — Фрося.

Командир долго молчал. Лицо у него было землистое, поблекшее, шея забинтована. Длинное черное пальто делало его неповоротливым и грузным. Взял Марину за руку, молча ее пожал. Так же поздоровался и с Фросей.

— Здравствуйте, Григорий Иванович… А где дед Карп? — начала разговор Марина. Она вдруг вспомнила слова Антона: «Мы за них отомстим!» — и невольно перевела взгляд на завешенный плащ-палаткой вход в землянку.

Командир наконец сел на лежанку. Пригласил и девушек.

— Спасибо вам, — произнес командир, как будто что-то недоговаривая. — Спасибо вам за доброе дело… Товарищ летчик тоже благодарит…

Павел торопливо кивнул, но тоже ничего не сказал. «Отомстим!» — опять мелькнуло в Марининой голове. Какие-то странные они все тут, не такими представляла себе девушка грозных лесных мстителей, тех, которые нагоняли страх на самого гебитскомиссара.

Зашел дед Карп и сел на краешке лежанки около входа, начал скручивать цигарку. Марина отметила вдруг покрасневшие его глаза, а он прятал их, старался смотреть в сторону и вдруг виновато сказал:

— Езжай, Марина, езжай… Куда уж денешься… И командир, откашлявшись, сразу же добавил:

— Мы… Марина, решили, что должна ты… лететь… — Он опять закашлял и опустил глаза. — Раненых отправляем на Большую землю.

— Почему я? — не поняла девушка, и вй сразу же стало тоскливо.

Григорий Иванович степенно объяснил. Завтра прибудет транспортный самолет с боеприпасами, а отсюда заберет тяжелораненых. Нужно их сопровождать, быть сестрой, что ли. У них в отряде один фельдшер, вся, так сказать, медицина. Некого, кроме него, послать, некому доверить. Есть такие люди, за которыми уход нужен, в дальнем полете все может случиться. Сначала военный аэродром, потом дальше, в глубокий тыл…

Дед вмешался в разговор:

— Лети, Марина.

Был он тут как свой, уговаривал, доказывал, что ей будет лучше. А может, действительно послушать их? Не желают же они ей плохого? Раненых собралось много, почти весь партизанский лес в фашистской осаде.

Наверное, придется лететь, решила Марина. На нее опять накатила тоска, щемящие иголочки впились в сердце, и глаза затуманились. И сквозь этот туман смотрел на нее летчик Донцов, и ей казалось, что и он ждал ее решения. Может, не хочет, чтобы она соглашалась? Тогда, у деда Карпа, около сарая, открыл перед ней свой далекий мир детства, свой солнечный Арбат, с ватагой мальчишек, с темными переулками, со старинными домами-музеями… Уже знала, какая у него мама/как беспокоится о нем и сейчас ждет весточки от сына. Но это — мама, добрая память Павла, его тень, а он остается здесь. Совсем ему будет плохо без нее, не сможет он жить в лесу, в сырости, в темноте. И почему она должна с ним расстаться? Навсегда расстаться…

А он сидел в землянке, ссутулившийся, пожелтевший. И вдруг Марина подумала, что он ведь тоже ранен, он тоже должен полететь. Пусть не так тяжело, как Гельмут, но плечо у него прострелено…

— Полетим, Марина, — сказал вдруг Павел и, как ей показалось, нежно посмотрел на нее.

Она подняла голову. Стараясь напустить на себя безразличный вид, сказала, что, конечно, полетит, если нужно. Только пусть и Фрося летит, они подружки, им никак нельзя разлучаться.

— Это еще одно место, Марина, — сказал, как бы извиняясь, Павел. — Григорий Иванович говорит, что много раненых…

— А я тебя буду ждать, Маринка, — утешила подружка.

— Да это и ненадолго, — бодрым голосом сказал командир. — Туда и назад. — Он попытался превратить все в шутку: — Может, когда-нибудь летчицей станешь. Как Раскова или Гризодубова. В авиацию пойдешь. — Он ободряюще глянул на подружек. — А теперь, девочки, садитесь ближе к столу, будем ужинать. Налью вам сейчас горячего чаю. Ну-ка, капитан, достань кружки, за спиной, на полочке. Не знаю, когда еще увижу свою землячку!

В его словах чувствовалась не только отцовская грусть, но и уверенность, что они собрались здесь не в последний раз и будут они еще вот так сидеть и мирно пить чай.

Самолет действительно оказался перегруженным. Поляна для взлета небольшая, тут не то что с грузом — пустому самолету подняться в воздух непросто. Летчик, в черном шлеме и ватнике, опоясанный широким ремнем, с тревогой поглядывал в облачное небо. Если даже и поднимется благополучно — до линии фронта сотни километров. Будут и «мессеры», и вражеские зенитки…