Чувствовала она иногда на себе взгляды Павла, отчего вся трепетала, сжималась, думала о нем с затаенной горечью, как о своей боли, о своей девичьей беде. Понимала его взгляды по-своему: это он с ней прощается, скоро будет конец их маленькой военной дружбе. Хотела сказать: любви! — да разве он ее любит?..

— Марина, вы что, не слышите?

Это к ней обратился Павел. Она была настолько поглощена воспоминаниями, что лишь сейчас его услышала. А он ей что-то говорил…

— Извините, товарищ капитан, — Марина резко повернулась к нему. — Не расслышала.

— Я же говорю, Валя, наверное, придет туда.

— Какая Валя?

— Моя знакомая по школе. Мама обязательно придет с ней в госпиталь.

— Не понимаю вас, товарищ капитан. О каком госпитале вы говорили?

— О московском, Марина. Может, нас разместят в Москве? Вы ничего такого не думайте. — Донцов еще больше смутился. — Лучше бы она не приходила вообще.

— Кто?.. Мама?.. — встрепенулась Марина.

— Да нет же, Валя… Валентина.

Теперь стало ясно. Придет школьная подруга, давняя знакомая Валентина, а Павлу не хочется ее видеть, ему почему-то стыдно перед Мариной, и он хочет оправдаться перед ней, мол, давние друзья, учились в одном классе…

Она стала уговаривать Павла, чтобы он встретился с девушкой. Не нужно забывать прошлое. Поговорите с ней, товарищ капитан, вы такой мудрый, такой добрый, и она вас ждала, надеялась, верила в вашу любовь…

— Какая там любовь! — деланно возмутился Павел. — Были только товарищами. А мама почему-то решила, что Валя моя избранница.

И хоть старался сказать все это предельно искренно, Марина ощутила его неловкость, и ей стало неприятно, будто Павел из-за нее отказался от чего-то дорогого ему, близкого и родного. Конечно же, из-за нее, из-за их знакомства, и она готова была себя за это ненавидеть. Резко отвернулась к окну и всю дорогу, пока ехали по московским улицам, не произнесла ни слова.

Наконец подъехали к госпиталю. Автобус остановился около железного в завитушках забора, и Марина увидела в глубине палисадника желтый двухэтажный дом. Кто-то вошел в автобус и дал команду выходить. Водитель-ополченец степенно закурил папиросу, протянул пачку Павлу, но тот отказался, не курит. Прошел, слегка прихрамывая, в своей кожаной куртке через палисадник к дому, санитары расступились, какой-то молоденький боец лихо отдал ему честь. Павел открыл тяжелую дверь и зашел в дом.

Марина все сидела и ждала в автобусе. Ну сколько же можно вот так ходить по кабинетам и канцеляриям и почему он не сказал ей ни слова, оставил ее, словно совершенно о ней забыл и не хочет ее видеть? Сидела, прижавшись лицом к стеклу, неотрывно смотрела на дверь и утешала деда Саливона, который пристроился сзади со своей перебинтованной рукой. Наконец увидела: вышел. Какой-то нервный, побледневший, в расстегнутой куртке. Влез в автобус и с ходу бросил:

— В санитарный эшелон. Гельмута уже отвезли туда. Здесь нас не принимают.

Это ее ошеломило. Как могла Москва не принять раненых? Москва должна всех защитить, всем дать приют. Наверное, отказал какой-нибудь бездушный, никчемный канцелярист, который забыл о совести, об уважении к людям. Она поднялась с сиденья, лицо ее пылало, губы до боли сжаты. Глянула на Павла со злостью, почти враждебно. Если так, она сама поговорит с начальством. Кто там у них старший, кто всем заправляет?

Не обращая внимания на уговоры Павла, выскочила из автобуса и направилась прямо в госпиталь. Куда идти? Вокруг раненые — в коридорах, на лестнице, в вестибюле. Никогда в жизни не видела столько покалеченных, изуродованных войной людей, понятия не имела, что может быть столько человеческого горя, страданий, окровавленных бинтов, столько стонов, криков, безжизненных глаз и лиц.

Все-таки нашла начальника госпиталя. Пройдя по длинному полутемному коридору с низким потолком, она влетела в небольшую комнату, запруженную людьми в белых халатах. Это, видно, собрались врачи из санитарных эшелонов, и разговор у них был один: как разместить раненых. Вот и начальник госпиталя, немолодой, тоже в белом халате военврач, сидит утомленно за столом, подписывает какие-то бумаги. Не обращает ни на кого внимания. Чего от него можно требовать? Куда размещать людей? Эти люди в белом, которые толпились тут, которые выливали свое самое наболевшее, не знали одного: уже третьи сутки военврач Санин не сомкнул глаз. Он только что вышел из операционной, где оперировал тяжело раненного комбрига… Белые халаты и разгневанные лица врачей с транзитных эшелонов не производили на него никакого впечатления.

Вдруг в кабинет ворвалась девушка с решительным выражением лица, с молящими глазами, остановилась посреди комнаты и не знала, к кому ей обратиться. Начальник госпиталя оторвал глаза от бумаг и, не скрывая удивления, вежливо спросил:

— Вы кто такая? Почему зашли без халата?

Марина все ему сразу же выпалила, не побоялась даже упрекнуть его от имени своего партизанского отряда, сказала, что так делать нельзя, не годится отправлять неизвестно куда людей, на которых и так уже наложила свою кровавую печать война. Летели в Москву, а выходит, им тут нет места. По какому это праву? Мы и пожаловаться можем!

— Прошу мне не угрожать. — Начальник госпиталя властно поднялся из-за стола, и в этот момент Марина чуть было не пожалела, что погорячилась. Он был худющий, измученный, с покрасневшими от бессонных ночей веками, я в его зеленовато-серых глазах была только мука бессилия. — Мы делаем все возможное, девушка.

— Нет, не делаете!

Она даже захлебнулась от крика, сжала до боли кулачки. Ей было и стыдно, и страшно оттого, что кричит на такого важного человека. Она горько заплакала, как маленький ребенок, ноги уже не слушались, не было сил стоять после тяжелого перелета, не могла удержаться перед этим взрослым, разгневанным, безразличным к ней человеком. Ноги у нее подкосились, она упала на пол и судорожно зарыдала. Пусть делают с ней что хотят, а она отсюда не уйдет.

Неожиданно на ее плечо легла легкая, крепкая рука и послышался знакомый голос:

— Ну зачем вы так, Марина?.. Зачем?

Это Павел Донцов зашел в кабинет и спокойно вмешался в разговор. Не годится устраивать тут крики и шум, он сам обо всем договорится. Вот и военврач их уже понимает, даже улыбается, а все остальные с сочувствием посматривают на девушку. Что ни говорите, а ее требование справедливо, все хотят остаться в Москве.

— Марина, выйдите, пожалуйста, — строго попросил Павел. — У людей достаточно своих забот.

Однако начальник госпиталя проникся к Марине жалостью, его глаза потеплели, сощурились, в уголках губ промелькнула улыбка. Подошел, положил ей руку на плечо.

— Какое отношение ты имеешь к этим раненым? — спросил он.

— Отношение?.. — укоризненно переспросила она. — Имею право… Право. Они все под моей опекой. Мне поручил сам командир отряда сопровождать их в тыл и сдать в надежные руки. Вот у меня список… — Начала рыться в карманах, достала измятый лист бумаги, сунула в руку начальнику госпиталя. — Двадцать три человека!

— Марина, начальству виднее… — опять вмешался Павел. — Товарищ военврач тоже не всесилен. Наших тяжелораненых, и Гельмута тоже, разместили в санитарном поезде. Придется и нам получать маршрут на Кавказ.

Она удивилась: на Кавказ? Так вот куда их должны везти, прямо на Кавказ, в госпиталь! Военврач подтвердил: да, литерный эшелон пойдет без задержки, через два дня будут на месте, там совсем лето, море рядом, и врачи хорошие, и уход, и питание. А в Москве сейчас тяжело, со всех фронтов прибывают санитарные поезда, все госпитали переполнены.

— Не сердитесь, милая девушка… Мы же к вашим партизанам со всей душой, хотим, чтобы они побыстрее встали на ноги, но войдите и вы в наше положение.

— Вы, Марина, идите, — мягко попросил ее летчик, всем своим видом показывая, что у него есть еще какое-то дело к начальнику госпиталя. — Я сейчас…

Она пошла вниз, по пропахшим карболкой коридорам, мимо переполненных палат, видя человеческую боль и мучения. Спустилась в вестибюль, подошла к автобусу, стала утешать земляков, чтобы не переживали. Едут на Кавказ, сегодня же отправляются. Чем кавказский госпиталь хуже московского? Марина переходила от одного раненого к другому, просила, чтобы терпели. И все посматривала в сторону того дома. Когда же выйдет оттуда капитан Донцов? Не думал ли он остаться в Москве?