Он был тут как хозяин. И не только оказывал знаки внимания Донцову и Марине, но у него, видно, было твердое намерение пригласить их в квартиру. Как выяснилось позже, он был дальним родственником Андрея Филимоновича, служил в одном из фронтовых штабов и на несколько дней прилетел с женой в столицу. Отговорки Павла на майора не подействовали. Маму, заявил он, надо подождать. Сейчас все сядут пообедают, есть интересные новости. Схватив в охапку Донцова и Марину, майор буквально затолкал их в коридор, оглушил своим трубным, веселым голосом.

Клавдия Сергеевна слегка растерялась, но в то же время словно обрадовалась его приходу. В просторной трехкомнатной квартире с высокими потолками моментально все ожило, начали накрывать на стол, бегать из кухни в комнату и обратно, возникла та дружеская атмосфера, когда незнакомые люди начинают ненавязчиво открываться друг другу. Вот уже и смех зазвенел, завязалась доверительная беседа. Жена майора казалась внешне женщиной строгой, сухой и в некоторой степени даже манерной. Но это впечатление было обманчивым.

— А откуда это прелестное создание? — поинтересовался майор, ласково глядя на Марину, которая скромно сидела в углу на диване.

— Я из Жабянцев, — простодушно сказала Марина.

— Откуда? — У майора округлились глаза, и он тут же беззаботно и искренне расхохотался. — Ты слышишь, Лида! Какое чудное название? Жа-бян-цы! Деревня с таким названием должна, наверное, быть где-то на границе Гомельских лесов, Брянщины и Черниговщины. Мне когда-то довелось побывать в тех глухих лесных краях.

— Вы угадали, Марина Петровна с Черниговщины, — гордо сказал Донцов, будто сам был причастен к этому краю. В двух словах рассказал, как она оказалась в Москве, чем вызвал искреннее сочувствие присутствующих.

Клавдия Сергеевна пригласила всех за стол. На снежно-белой скатерти посреди стола красовалась большая старинная супница. Жена майора выставила на стол кирпичик черного хлеба, твердого, тяжелого, но все сразу оживились.

Майор открыл большую круглую банку американской тушенки и выложил прямо на тарелку. Розовое мясо с прожилками жира заиграло, запахло на всю комнату…

Разговор лился легко, просто. Оказалось, что жена майора, эта молчаливая, с большими, как у совы, глазами дама в гимнастерке, работала в командирской столовой, была там старшей. Она держалась скромно, но Марина поняла, что ей на фронте неплохо, у нее много друзей, есть даже знакомые генералы, и сейчас она снова возвращается на фронт.

— А вы, Марина Петровна, — спросила она, — были партизанкой?

Пришлось сказать правду. Нет, не партизанка. Дом сожгли фашисты, отца повесили, и теперь она будет за него мстить.

— Пусть за нас мстят мужчины, — сказала жена майора, улыбнувшись своему мужу, который сидел сейчас в гимнастерке с расстегнутым воротом, гладко выбритый, пахнущий одеколоном, разомлевший от еды и выпивки. — Разве вы, товарищ капитан, — обратилась она к Донцову, — не в состоянии защитить подругу?

Вопрос был лукавый, чисто женский, с подтекстом, и Донцов слегка смутился. Должен был признаться, что он в большом долгу перед Мариной. Не он ее, а она его защитила, вытянула из беды.

— Вот и повоюйте за нее, капитан, — весело сказал майор и положил на толстый кусок хлеба горку консервированного мяса.

— Действительно, — вдруг перешла на деловой тон жена майора. — Смотрю я на вашу подругу, на вас, Марина Петровна, и душа у меня разрывается. Совсем вы еще ребенок, а столько на вас всего свалилось… — Она резко повернулась к мужу. — Послушай, почему бы тебе не забрать ее к себе? В штаб. Или… — Она с сомнением покачала головой. — Может быть, лучше ко мне, в военную столовую? У нас девушки-официантки живут шикарно. Чистота, покой, культура. Должны же вы, Марина, успокоиться, забыть о своем горе?..

В коридоре позвонили. Клавдия Сергеевна быстро вышла, с кем-то долго шепотом разговаривала, видно, приглашала зайти, потом вернулась и кивком позвала Донцова.

— Кто там? — спросил он, тревожно глядя на нее.

— Валя пришла, маму вашу спрашивает.

— Пусть зайдет сюда.

— Я приглашала, но она стесняется. — Клавдия Сергеевна бросила быстрый взгляд на Марину, которая сидела какая-то поникшая, с плотно сжатыми губами. — Возможно, она вас послушается?

Донцов вышел. Слышно было, как он что-то сказал ей, но тут же, тихо прикрыв дверь, ушел с ней. Марину будто облили ушатом холодной воды. Только что сидел здесь, только что улыбался ей, был таким родным, таким близким, а тут взял и ушел. Оставил одну, с этими малознакомыми людьми. Она знала, что так и будет, она предчувствовала такой конец, и сердце ее болезненно сжималось. Но чтобы так ее бросить, не сказав ни слова…

Перед глазами у нее вдруг пошли красные круги, она почувствовала, что вот-вот расплачется. Невидящим взглядом посмотрела на майора, потом перевела взгляд на его жену. Майор, закурив, степенно разливал по стаканам водку. На его толстой руке кучерявились рыжие волосы…

Марина взяла стакан, глаза ее стали холодными, решительными.

— Так где у вас есть свободное место? — спросила она жену майора.

— Говорю же: в офицерской столовой, — с готовностью ответила черноглазая дама. — Это — тоже война, тоже фронт, но для нас, женщин, должны быть какие-то льготы.

— Мне льгот не нужно, — с легким вызовом сказала Марина.

— О, вы девушка героическая! Тогда я предлагаю, — она подняла свой стакан, — выпить за ваше героическое будущее.

Чокнулись. Выпили. Жена майора сразу же приступила к делу. Вытащила блокнот, карандаш, спросила Маринину фамилию, взяла ее документы — собственно говоря, не документы, а справку от командира отряда Григория Ивановича, — все пересмотрела, все записала как следует. У нее были маленькие холеные руки с маникюром, в ушах сережки, черные волосы гладко зачесаны, как у девушки-подростка. Офицерская гимнастерка из командирской диагонали. Широкий пояс с медной бляхой. Лицо немолодое, под глазами залегли морщинки, но привлекательное, волевое.

Марина следила за ней с затаенным страхом. Эта женщина ее как будто загипнотизировала. Может, так и нужно жить? Мужчины воюют, женщины берегут себя для мира, для завтрашнего дня, для семьи… Жена майора села на диван около Марины и обняла ее.

— Ты, я вижу, душенька, переживаешь за своего летчика, — сочувственно вздохнула она. — Война не щадит любви.

— Но люди и на войне верят в любовь, верность, чистоту — вспыхнула вдруг Марина.

— Это в стихах Симонова. Читала? Я признаю только одну верность… — Глаза ее стали строгими. — Верность военной присяге. Куда меня пошлют, туда и поеду. — Она ласково посмотрела на девушку. — А тебя она посылает в мою штабную столовую. Вкусно кормить генералов и старших офицеров. С завтрашнего дня начнешь выполнять свои обязанности.

Оставалось как-то закончить обед. Марина чувствовала, что возврата в прошлое не будет. Для нее все кончилось с той минуты, когда ушел капитан Донцов. Вышел и забыл о ней. Поэтому она может окончательно и бесповоротно решить так, как хочет. Ее приняли на работу. Переспит где-то ночь, может, даже в этом доме, и утром вместе с женой майора отправится дальше, в прифронтовой городок. Там у нее будет новая служба, новые друзья, новые обязанности.

В коридоре раздался звонок. Клавдия Сергеевна пошла открывать, и в комнату зашел Донцов. Прищурившись, внимательно посмотрел на Марину, потом перевел глаза на черноглазую даму. Та стояла около окна, жадно затягиваясь папиросой. Майор уже лег в соседней комнате на кровать, накрыл голову газетой и мирно похрапывал.

Марина встала. Что ей делать? Он пришел, чтобы просить прощения. Какой жалкий у него вид! Не находит слов…

— Товарищ капитан, — пришла ей на помощь жена майора, и ее большие выразительные глаза победно блеснули. — Мы с Мариной Петровной пришли к полному согласию. Вы понимаете, о чем я?

— Понимаю, — тяжело сказал Донцов. — Это правда, Марина Петровна?

Она не смогла ответить, горло сжали спазмы, почувствовала, как пылают щеки. Хотелось, чтобы он стал уговаривать, просить, умолять.