Падает из маминых рук на пол нож, а в груди замирает стон, глухой, нечеловеческий. Анна Сергеевна медленно поднимается со стула, делает шаг в сторону двери и тяжело, боком валится на пол.
«Мама!» — истошно кричит Марина.
Лицо у Анны Сергеевны бледное, глаза стеклянные.
«Мамочка, родная», — Марина опускается перед ней на колени, берет ее руку и слышит, как вдруг в коридор кто-то входит. Подняв голову, она сначала ничего не может понять, потом вскакивает на ноги и с криком бросается в раскрытые объятия Павла…
Утром, проснувшись, Марина с облегчением подумала: «Хоть во сне явился ко мне… Ничего, Павлик, ничего! Я тебя еще и на этом свете увижу».
Осень в Прилуках стояла солнечная и спокойная. Фронт удалялся, жизнь в городке постепенно возвращалась к мирным временам. Однажды Марина шла в госпиталь на дежурство. Пожелтевший спорыш вдоль забора мягко ложился ей под ноги. С близлежащих полей дул свежий ветерок, деревья в садах уже оголились, стояли грустные, кое-где висели одинокие, забытые ветром листья. Видела Марина сожженные дома, черные, обгоревшие печи и думала о родных Жабянцах, куда теперь тоже заглянула осень, погасила краски в лесах, на огородах уже все выкопано, все собрано, вынесено в погреба. А на их дворе — пустота, и стоит одинокая, черная, обгоревшая печь.
Фашистов уже выгнали из их деревни, из ее родного Полесья. Читала во фронтовой газете, какие тяжелые бои шли в тех местах, сколько там перебили фашистов, сколько взяли в плен. Помогали и партизаны, крушили вместе с регулярными советскими частями проклятую фашистскую нечисть. Расплатились немцы-звери за все, сполна получили за то зло, которое причинили ее Жабянцам. Марина не раз с грустью думала о своих односельчанах, особенно о матери. Представляла, как, вернувшись в свою деревню, пряталась она по чужим избам, боялась попасть в руки полицаев, душегуба Гамана.
Чувствовала Марина, что не хватает уже сил выдержать медленное течение времени. Словно что-то в душе оборвалось. Не может дальше, и все. Думала не о себе, а о том, что оставила, от чего убежала… Ну, пусть не убежала, но спаслась, нашла себе надежное место, пока там, в Жабянцах, люди бедствовали, мучились. Представила себе, как они ждали освобождения, мечтали выйти из мрака черной оккупационной ночи. Представила свою улочку со стареньким колодцем, плетеный забор, кладбище с покосившимися крестами, деревянную церквушку, гусей у пруда, поломанные подводы во дворах, почерневшие крыши… Пронеслось горе над деревней, и теперь ждут люди весну, ждут солнце. Возвратится Марина с войны, опять будут белеть вишни в их саду, под забором расцветут чернобрывцы, Фросенька с ведром наведается со своего двора. «Беда, Маринка, — скажет, — немецкий танк разворотил колодец, а у вас такая сладенькая водичка!..»
— В атаку! За мной!
Марину словно ударила эта команда, она вздрогнула, оглянулась. На площади молодой командир учил новобранцев. Командир был совсем юный, красивый, смуглолицый, в короткой шинели, и движения у него были быстрые, точные, будто всего себя отдавал юноша-офицер этим занятиям, всю душу вкладывал в свои команды. А потом Марина увидела: поднятая вверх рука с пистолетом, резкий поворот головы. Поворот, в котором ей показалось что-то до боли знакомое, родное. Командир побежал дальше, через площадь, за ним потрусили новобранцы с винтовками, а Марина неподвижно стояла и, не отрывая глаз, смотрела на исчезающие за углом фигуры, стояла и не могла прийти в себя. Словно услышала голос Павла: «За мной!.. За мной, ребята!»
Потом, успокоившись, стала вспоминать, стараясь навсегда зафиксировать в памяти те минуты, когда Павлик вскочил и первый, с поднятым пистолетом, поблескивая на солнце черной кожаной курткой, бросился к ограде госпиталя.
А она? Тоже бежала? Или невольно отстала, испугавшись выстрелов, криков, топота ног?.. Отстала… Отстала!.. В эти минуты она была сзади, словно пряталась за спину Павла, и все пули летели прямо в него, вся видимая и невидимая смерть искала его, только его… Правда, потом она одной из первых ворвалась в госпиталь, но это было потом… Марине стало стыдно за те минуты душевной слабости, и она невольно оглянулась, будто кто-то следил за ней и увидел картину далекого боя.
Заставила себя успокоиться. Тихое осеннее небо, ласковый прохладный ветерок, над горизонтам не то тучи, не то темный дым. Командир со своими новобранцами был уже где-то за садами. Женщины в черном копались на огороде около своего сожженного дома, и одна из них грустно улыбалась. Никто не видел Марину, Никому не было до нее дела.
Она решительно, с силой расправила под ремнем шинель и, отгоняя тяжелые мысли, быстро направилась к центру города.
Наступили холода. После ночного дежурства Марина вышла в школьный сад и села на лавку под старой яблоней. Шинель поверх белого, халата нараспашку, волосы собраны в узел. Она любила вот так посидеть в одиночестве, чтобы не слышать стонов, хлопанья дверей, напоминаний старшей сестры Полины Саввичны. Где у нее только силы берутся? Три сына-танкиста воюют с первых дней войны, а мать еще не получила от них ни единой весточки. Может, уже их и нет?..
Марина смотрела на яблоневый сад, тихий, по-осеннему угасший. Славный сад. Хоть и война и все вокруг сожжено, разрушено, а тут порядок. Трудолюбивая рука постаралась: подпилила, обрезала, окопала каждую яблоньку. Старичок-садовник не раз угощал Марину яблоками, все жаловался ей, что немцы испортили ему три яблоньки. Как-то он не вытерпел и назвал немецкого офицера свиньей за то, что тот, пьяный, ударил по яблоньке топором. Офицер, знавший украинский язык, вытащил парабеллум и выстрелил в старика, прострелил ему плечо. Хорошо, хоть не убил. Старичок зажал рану и упал, лежал до тех пор, пока не ушел офицер…
По дорожке быстро прошел военврач, увидел Марину, и глаза у него потеплели.
— Шла бы ты отдыхать! — крикнул ей, хоть сам уже двое суток почти не спал. Транспорты один за другим прибывают в госпиталь. Тяжелые бои идут.
Он открыл калитку на улицу и кого-то там встретил, разговорился. Калитка так и осталась открытой. Марина увидела на дороге запыленный, грязный ЗИС, в котором сидели солдаты. Надвинули на лоб пилотки, одни дремали, другие тихонько переговаривались.
Марина вздрогнула, вскочила с лавки. Знакомое, родное Фросино лицо. Стремглав бросилась к калитке.
— Подождите! — закричала она.
Но машина уже тронулась с места, и серые, усталые лица солдат исчезли за углом дома. Куда-то поехали. Марина растерянно смотрела вслед, и сердце разрывалось от досады.
Прошло несколько дней. Марина только и думала о Фросе. Почему в военной форме? Как здесь оказалась? Что там, в Жабянцах? Рассказала о подруге военврачу. Он, подумав, ответил:
— Знаю, где твоя подружка. У нас в городе расквартировалась рота девушек-регулировщиц. Наверное, и твоя Фрося там.
Он отпустил Марину. Она побежала, не чувствуя под собой ног. На первом же большом перекрестке, около сожженного дома с колоннами, увидела землячку.
Фрося, с карабином за спиной, с красными флажками в руках, как увидела Марину, так и застыла на месте. Ничего не может произнести, только ловит ртом воздух, как рыба, а в глазах — радость.
Марина — куда там! — в офицерской шинели, стянутой в талии широким ремнем, густые волосы закручены на голове блестящим узлом, а на Фросе шинель сидит мешковато, словно с чужого плеча.
Обнялись посреди дороги и замерли. Неожиданно Фрося выпрямилась, поправила карабин, и ее рука с флажком взлетела вверх. Шла колонна «катюш», зачехленных, грозных, и Фрося направила их куда следует.
Вечером Марина сидела у подружки. Просторный старенький дом, где разместились регулировщицы, на полу аккуратные домотканые дорожки, кафельная печь, в углу — большой фикус в кадке.
Фросенька, сняв шинель, стала такой, какой ее помнила Марина в Жабянцах, — круглое личико с широкими светлыми бровями, глаза поблескивают несмело и как будто виновато. Хоть не такая она уже и несмелая, вон куда ее солдатская судьба занесла. Рассказала, как недавно, месяц назад, ворвались к ним, в Жабянцы, советские танкисты. Прижали фашистов к болоту и огнем по ним, огнем!.. Те сначала не хотели сдаваться, но к вечеру не выдержали. Среди них три полицая было. Только Гаман, хитрая бестия, удрал. Вот тогда Фрося и присоединилась к действующей армии. И Галя Потапчук, и Тоня Северинова. Все надели солдатские шинели.