Странное чувство оцепенения накрыло меня, как и на мессе этим утром, как и когда я зашнуровывал свои кроссовки для пробежки чуть позже. Возможно, из-за недосыпа, возможно, это было связано с моим эмоциональным истощением, а может, это просто шок от пережитого вчера, которое всё ещё продолжает действовать сегодня. Но я не хотел испытывать это чувство оцепенения… Я хотел покоя. Хотел силы.

Выбрав другую местную дорогу за городом, чтобы не наткнуться на Поппи, я бегал позже обычного, действуя намного быстрее и сильнее, двигаясь до тех пор, пока мои ноги не начало сводить судорогой и не стало больно дышать. И вместо того, чтобы направиться прямиком в свой душ, колеблясь, я вошёл в церковь, мои руки были заведены за голову, а рёбра изнывали от боли. Внутри было темно и пусто, и я на самом деле понятия не имел, что делал здесь, в не в моём дома священника, не знал, пока не наткнулся на алтарь и пока не рухнул на колени перед табернаклем [22].

Моя голова была опущена, подбородок касался груди, весь потный, но меня это не волновало, не могло волновать, и я не мог точно сказать, когда моё рваное дыхание превратилось в плач; наверное, не потребовалось слишком много времени, когда слёзы смешались с потом, и я не был уверен, что было чем.

Солнечный свет пробивался сквозь окрашенные витражи, ярко украшенные узоры проливались и разметались по скамьям, моему телу и табернаклю, а золотистые двери блестели в тёмных оттенках: мрачные и неприкосновенные, запретные и святые.

Я наклонялся вперёд до тех пор, пока моя голова не упёрлась в пол, пока не ощутил, как мои ресницы заскользили против изношенного, старого ковра. Святой Павел говорит, что мы не должны использовать слов в наших молитвах, потому как Святой Дух будет интерпретировать их, но устный перевод не был нужен сейчас — не тогда, когда я шептал «прости, прости, прости», словно воспевал, заклинал, пел гимн, только без сопровождения музыки.

Я знал, что в этот момент больше не был одинок. Мою голую спину защипало от осознания, и я сел, покраснев от смущения, что какой-то прихожанин мог увидеть меня плачущим, но здесь никого не было. Храм был пуст.

Но я всё ещё ощущал присутствие кого-то другого, словно тяжесть, которая пробежалась по моей коже статическим электричеством, поэтому я начал заглядывать в каждый тёмный угол, надеясь увидеть там кого-то.

С грохотом и свистом включился кондиционер, и изменение давления в воздухе захлопнуло дверь в святилище. Я подскочил на месте.

«Это всего лишь кондиционер», — успокаивал я себя.

Но когда я окинул взглядом табернакль, золотой и украшенный разным цветом, внезапно моя уверенность пропала. Было что-то предупреждающее и разумное в тишине и пустоте. Ощущение того, что Бог очень внимательно прислушивается к тому, что я говорю, слушает и ждёт, внезапно нахлынуло на меня, поэтому я опустил взгляд в пол.

— Прости меня, — прошептал в последний раз, слово повисло в воздухе словно звезда на небе: сверкающая, изысканная, светящаяся. А потом всё бремя куда-то улетучилось, в тот же момент я почувствовал, что моя ноша, состоящая из стыда и печали, ушла.

Если всё это соединить, то в тот момент, когда я ощутил, что могу вдыхать каждый атом воздуха, пришло понимание того, что магия и Бог, бывшие за пределами понимания, реальны, по-настоящему реальны.

А затем это ушло и сменилось чувством умиротворения.

Я выдохнул в тот же самый момент, когда здание, казалось, выдохнуло со мной свободный воздух, и покалывание на моей коже исчезло. Я знал тысячу объяснений тому, что чувствовал сейчас, но также знал, что только я один в это верил.

«Моисей получил свой знак в виде горящего куста, я же получил кондиционер», — подумал я с грустью, когда начал неуверенно подниматься на ноги, как маленький ребёнок. Но я не жаловался. Я был прощён, снова освобождён от вины. Подвергся испытанию так же, как и Святой Пётр, и получил столь недостающее прощение.

Я могу сделать это. Была же жизнь после траханья, в конце концов, были люди, которые жили без этого.

Следующие два дня прошли без происшествий. В четверг я развалился на диване, смотря «Ходячих Мертвецов» на Netflix [23] и поедая быстрорастворимую лапшу, которую заварил с помощью горячей воды из Keurig [24] .

Слишком утончённо, знаю.

А затем наступила пятница. Я проснулся и подготовился к утренней мессе, как, в принципе, делал всегда, несколько минут спустя в тысячный раз напоминая себе, что нужно собраться перед тем, как войти в храм. Будние мессы короткие — без музыки, без второго чтения, без проповеди — как автокафе евхаристии [25] для очень верующих. Как Роуэн, и две бабушки, и…

Боже, помоги мне.

Поппи Дэнфорс.

Она сидела во втором ряду, одетая в скромное шёлковое платье голубого цвета с воротничком а-ля Питер Пэн [26] и в туфли без каблуков, её волосы были красиво собраны в пучок. Она выглядела чопорно, сдержанно, скромно… За исключением этой грёбаной помады цвета пожарной машины, которой так и хотелось измазаться. Я отвёл взгляд в сторону, как только увидел её, пытаясь вернуть себе то святое чувство покоя, которое пришло ко мне во вторник, чтобы я мог справиться с любым искушением, пока на моей стороне был Бог.

Ей что-то было нужно от этого места, от меня, что-то более важное, чем то, что мы сделали в понедельник. Мне необходимо почитать мою должность и дать ей это. Я попытался сосредоточиться на мессе, на словах и молитвах, получая удовольствие наблюдать Поппи, делая её лучше, молясь для неё, пока исполнял древние обряды.

«Пожалуйста, помоги ей найти путь к миру.

Пожалуйста, помоги ей излечиться от прошлого.

И пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, помоги нам найти себя».

Когда пришло время для евхаристии, она встала в очередь за бабушками и Роуэном, выглядя при этом немножко растерянно.

— Что мне нужно делать? — прошептала она, когда пришла её очередь.

— Скрести свои руки на груди, — шепнул я в ответ.

Она повиновалась, не отводя свой взгляд от моего, её длинные пальцы легли на плечи. Она опустила глаза вниз, выглядя при этом такой милой и такой хрупкой, что мне захотелось её обнять. Нет, не в интимном плане, просто объятия. Мне хотелось обвить её своими руками и почувствовать её дыхание на своей груди, а ещё хотелось, чтобы её лицо зарылось в мою шею, в то время как я бы держал её в безопасности и защищал от прошлого, от неопределённого будущего. Я желал сказать ей, чтобы она знала — на самом деле знала — что всё будет хорошо, потому что тут царила любовь и потому что кто-то вроде неё должен разделить эту любовь с миром, как делала она на Гаити. Всю ту радость, которую чувствовала там, она могла бы почувствовать её где угодно, если только сумеет открыть себя для этого.

Я положил руку ей на голову, собираясь пробормотать стандартное благословение, но затем она подняла глаза, встретившись с моими, и всё изменилось. Пол, потолок и пояс вокруг моей талии поощряли добрые помыслы, но её волосы чувствовались такими мягкими под моими пальцами, моя кожа была на её коже. Электрический заряд промчался вдоль моей спины, и воспоминания о ней тут же нахлынули новым потоком — её вкус, её чувствительность и стоны — чувство шока накрыло меня.

Её рот приоткрылся. Она ощутила то же самое.

Я едва мог пробормотать благословение, так как моё горло пересохло. И когда она развернулась, направляясь в сторону своей скамье, тоже выглядела ошеломлённой, словно только что ослепла.

После мессы я практически сбежал в ризницу[27], не замечая никого и ничего на своём пути. У меня заняло кое-какое время избавление от облачения: я повесил бесценную расшитую казулу [28] на вешалку и аккуратно сложил свою альбу[29] в форме чёткого квадрата. Мои руки дрожали. Мысли были в беспорядке. Столько хороших вещей произошло на этой неделе. И всё шло прекрасно во время мессы, даже если взять во внимание её — очаровательную, благочестивую и столь чертовски близкую ко мне — а потом я прикоснулся к ней…