Она была права. Всё изменилось в тот момент, когда я поцеловал её в присутствии Бога. Всё изменилось, когда я нагнул её над тем роялем. Возможно, всё изменилось тогда, когда она шагнула в мою исповедальню.

Но если я люблю её… Если она любит меня… Что это значило для всей моей работы здесь? Я не мог крутить тайный роман и продолжать бороться с сексуальной безнравственностью духовенства, но, отказавшись от своего призвания, я потерял бы возможность бороться вообще. Я потерял бы того человека, которым являлся.

Другой же путь подразумевал потерю Поппи, а я не был к этому готов. Поэтому вместо ответа на вопрос я вышел, перевернул её и толкнулся в неё сзади, пока другой рукой обхватил её бёдра и нашёл клитор. Всего три или четыре таких же удара, и она была там, будто я знал об этом; чем агрессивней я действовал, тем быстрее Поппи кончала.

Я последовал за ней через край, распевая её имя как молитву и всё время изливаясь, как если бы мог вытрахать будущее и его ужасные варианты.

Ох, Боже, я бы всё отдал за то, чтобы это стало правдой.

— Я всё ещё не могу поверить тому, насколько чистый твой дом, — сказала Поппи.

После приведения в порядок Святилища мы прокрались в домик священника и теперь лежали в моей постели. Я перебирал её волосы с увлечением, граничащим с благоговением, и поклонялся этим длинным тёмным локонам, закручивающимся вокруг моего пальца и задевающим мои губы. Мы вели ленивую постельную беседу, переходя от рассуждений о «Ходячих мертвецах» и обсуждений любимых текстов на латыни к приглушённым рассказам обо всех случаях, когда нуждались друг в друге весь прошлый месяц.

Я собирался снова её поцеловать, когда она произнесла это, поэтому довольствовался тем, что скользнул рукой под простыни и вместо этого нашёл её грудь.

— Я люблю, когда вещи чистые.

— Думаю, это замечательно. Просто нечасто наблюдаешь подобное у таких мужчин, как ты.

— Как я? Пасторов?

— Нет, — она придвинулась ко мне и улыбнулась. — Молодых. Очаровательных. Хорошо выглядящих. Ты был бы фантастическим бизнесменом, знаешь ли.

— Мои братья — бизнесмены, — сказал я. — Но я никогда не интересовался этой сферой; никогда не хотел денег, успеха или власти. Я любил старые вещи: древние языки и ритуалы. Боги.

— Думаю, я могу представить тебя подростком, — произнесла Поппи задумчиво. — Уверена, ты многих девушек сводил с ума: горячий, спортивный и начитанный. А также невинный.

— Нет, я не всегда был невинным, — мгновение я обдумывал пояснение, но мы только что обменялись кое-чем столь интимным, почему я утаивал это от неё? Лишь потому, что это было угнетающим?

Внезапно мне захотелось поделиться. Я хотел, чтобы она знала каждую тёмную вещь, которая тянулась за мной, хотел показать ей все мои тяготы и позволить ей снять их с моих плеч с помощью искусного ума и сострадания.

Я сдвинул руку с её груди и скользнул пальцами по её рёбрам, придвигая Поппи ближе ко мне.

— Днём, когда я нашёл свою сестру, — проговорил я, — стала одна из суббот мая. Случилась сильная гроза, но, даже если бы был дневной свет, вокруг царил полумрак будто в ночное время. Лиззи взяла машину Шона, чтобы добраться домой из колледжа — оба учились в KU [44]  — и вот так она приехала домой на выходные. Мои родители взяли Эйдена и Райана на обед, и я думал, что они забрали и Лиззи тоже. Я проспал, а когда проснулся, дом уже был пуст.

Поппи ничего не сказала, но прижалась ближе, что придало мне храбрости.

— Была яркая вспышка света, затем раздался грохот, словно взорвался трансформатор, и электричество вырубилось. Я пошёл за фонариком, но проклятые батарейки сдохли, поэтому мне нужно было спустится в гараж, чтобы взять их. Мы жили в старом доме в Бруксайде, поэтому гараж располагался отдельно. Я должен был пробежаться под дождём, а когда добрался туда, сначала там было так темно, и я не увидел её… — Поппи нашла мою руку и сжала её. — Батарейки были у меня, и это была такая удача, что молния сверкнула как раз в тот момент, когда я отворачивался, иначе мне бы не удалось её увидеть. Она висела там, словно была заморожена во времени. В фильмах они всегда покачиваются и при этом издают скрип, но здесь всё было так неподвижно. Просто. Неподвижно. Помню, как побежал к ней и споткнулся об деревянный ящик из-под молока, наполненный разными шнурами, затем башня из банок из-под краски полетела вниз, и я оттолкнулся от пола. Там была стремянка, которую она использовала… — я не мог произнести ни слова, не мог сказать: «стремянка, которую она использовала, чтобы повеситься».

Я сглотнул и продолжил:

— Я поставил её снова в вертикальное положение и поднялся по ней. Когда спустил Лиззи вниз и держал её в своих объятиях, понял, что мои руки испачкались, когда я споткнулся. Они были мокрыми из-за дождя, а затем измазались грязью, маслом и сажей, поэтому я запятнал всё её лицо… Я сделал глубокий вдох, преодолевая панику, и набрал 911, затем позвонил родителям. Они с Эйденом поторопились домой и забежали в гараж раньше полиции; никто даже не подумал удержать Райана. Ему было восемь или девять лет, когда он увидел свою сестру мёртвой на полу гаража. А затем красно-голубые мигалки, медработники и подтверждение того, что холодная кожа и пустые глаза уже сказали нам. Лиззи Белл — волонтёр в приюте для животных, любительница Бритни Спирс и тысячи других вещей, что делали её девятнадцатилетней девушкой — умерла.

В течение нескольких минут были слышны лишь звуки нашего дыхания, шелест простыней, когда Поппи тёрлась своей ногой о мою, но затем в моей голове начали медленно кровоточить воспоминания.

— Моя мама пыталась оттереть грязь, — сказал я в итоге. — Пока мы ждали людей коронера [45] , чтобы отдать тело. Всё время. Но масло так легко не оттереть, и поэтому та грязь осталась на Лиззи вплоть до того, как мы должны были сказать ей «прощай». Я ненавидел это. Ненавидел так сильно. Я вылизал тот грёбаный гараж сверху донизу, так как посчитал это своей миссией. И с тех пор я содержу в чистоте всё в своей жизни.

— Почему? — спросила Поппи, сдвигаясь так, чтобы приподняться на локте. — Это заставляет тебя чувствовать себя лучше? Ты переживаешь, что нечто такое может случиться снова?

— Нет, не из-за этого. Не знаю, почему я продолжаю так делать. Думаю, это навязчивое состояние.

— Звучит как наказание.

Я не ответил ей, обдумывая всё в своей голове. Когда она перефразировала это таким образом, всё выглядело так, будто я на самом деле не отпустил Лиззи, будто до сих пор боролся с её смертью, боролся с чувством вины, что заснул в тот день и не проснулся, чтобы остановить её. Но уже прошло десять лет, и разве этого недостаточно для меня?

— Что ей нравилось? — спросила Поппи. — Когда она была жива?

Мне хватило на раздумье минуты.

— Она была моей старшей сестрой. Поэтому, иногда она была по-матерински ласкова, а иногда придирчива. Но, когда я, будучи ребёнком, боялся темноты, Лиззи всегда разрешала мне спать в её комнате, и она постоянно прикрывала меня, когда, став старше, я нарушал комендантский час, — я взглянул на линии света на одеяле, пробивавшиеся через жалюзи. — Она на самом деле любила отстойную поп-музыку. Лиззи оставляла свою музыку в CD-плеере Шона, одалживая его машину, и он из-за этого так бесился, когда его друзья заскакивали в салон и затем, после включения проигрывателя, начинал играть какой-нибудь бой-бенд или Бритни Спирс.

Поппи задрала голову вверх.

— Лиззи причина того, что ты слушаешь Бритни Спирс, — догадалась она.

— Ага, — признался я. — Это напоминает мне о ней. Она любила петь настолько громко в своей комнате, что мы могли слышать её в любом уголке дома.

— Думаю, она бы мне понравилась.

Я улыбнулся.

— Думаю, да, — но затем моя улыбка исчезла. — В день похорон Шон и я решили на несколько минут ускользнуть от родственников в доме и пойти на обед в Тако Белл [46] . Мне захотелось повести, но мы не думали — мы не помнили — что Лиззи была последней за рулём. Её музыка начала играть, и Шон был… Он был огорчён. Огорчение не то слово, которым можно было описать состояние моего старшего брата. Ему только исполнился двадцать один год, поэтому он оплакивал смерть Лиззи как ирландец: с большим количеством виски и минимумом сна. Я повернул ключ в замке зажигания, и вступительные басы «Oops, I Did It Again» заиграли оглушительно неприятно, потому что Лиззи всё время увеличивала громкость; мы оба замерли, глядя на плеер так, будто из слота только что вылез демон, потом Шон начал кричать, ругаться и бить по приборной панели настолько сильно, что старый пластик треснул, а весь автомобиль трясся от его горя и ярости. Они, Лиззи и Шон, были ближе всего по возрасту и, соответственно, являлись лучшими друзьями и заклятыми врагами. Они разделили машины и друзей, учителей и в конечном итоге колледж, имея разницу в возрасте всего лишь в год, и из всех братьев Белл именно в жизни Шона её смерть образовала самую большую дыру. Так что в тот день он пробил отверстие в своей машине, а потом мы отправились в Тако Белл и никогда не обсуждали это. До сих пор. Я никому не рассказывал эту историю прежде, — произнёс я. — Легко говорить о Лиззи вот так.