Один Чернокнижник сказал однажды, что только сольвейг может влиять на миры искупления.

— Ты здесь нежеланный гость.

От моего взгляда колдун съежился, отступил. Его облепили тени — окружили, наползли на стопы, вихрями взметнулись к коленям. Сковали по рукам и ногам, обхватили шею, не давая возможности шевелиться, дышать…

— Ты давно сдох! — выплюнула я. — И здесь больше не появишься. Ясно?

Ирвин мотнул головой, будто пытаясь отвязаться от теней, но они облепили его полностью, и в итоге он сам стал дымкой — темным, полупрозрачным маревом, рассеивающимся в воздухе… Пустотой.

— Хватит уже! — Я повернулась к озеру, где утопая стопами в песке, стоял мой муж.

— Тогда ты тоже уходи, — ответил он, не поворачиваясь.

— Мне некуда идти…

Ветер рванул притаившуюся осоку, хлопнул покосившейся дверью и прошуршал по крыше опадающей листвой. Заволновалось озеро, выплескивая пухлые пенные волны на берег.

Я сделала неуверенный шаг вперед. Еще один.

Мне бы только коснуться, обнять, а там я уже смогу убедить его. Расскажу, что это на самом деле я — настоящая, не фантом. А потом, когда он поверит…

— Ты умрешь в муках.

Он встал между мной и Эриком — высокий, по пояс обнаженный, и грудь его бугрилась белесыми шрамами. Лицо разделил багровый — от брови до подбородка. А из жилы вились светящиеся щупальца.

Еще один призрак. Последнее испытание. И мне бы ждать его, да только слишком рано я расслабилась.

Полыхнуло небо очередной молнией, а перед самым моим лицом пронеслась гибкая смертоносная лоза. Я инстинктивно попятилась, упала на песок, и меня пригвоздило к земле оружием охотника.

— Прочь, — прохрипела я, стараясь вывернуться, уйти от боли, ползущей от живота вверх, к груди, к шее. Боль туманила мысли, клубилась едким дымом. И рвала, резала изнутри. Ввинчивалась в тело острым шурупом.

Боли нельзя было противиться, лишь принять.

Принимать я была не готова.

А потом она кончилась. Резко, как и накатила.

Охотник упал на песок, впечатываясь в линию берега правым боком. А в руках Эрика был зажат конец толстой, бугристой палки. А с другого конца капала в песок кровь — теперь уже кровь Первого охотника. Она обагрила его лоб и стекала по лицу, огибая уродливый шрам.

Эрика полностью подчинило безумие. Завертелись сизой воронкой тучи у него над головой. Ветер трепал спутанные пряди, созвездиями капель красовалась на щеках кровь Хаука. Его силуэт охватило голубое сияние, а взгляд… прозрачный лед, узкие зрачки, прищуренности век. Эрик смотрел в одну точку — чуть левее, чем лежала я. Мне показалось, он не хочет потерять меня из поля зрения. И в то же время не смеет смотреть в глаза.

Боится?

Хаук усмехнулся — злорадно и почти так же дико. Сплелись в воздухе две стихии, взвились в воздухе яркие плети щупалец, вспыхнул ореол силы Эрика…

Ну уж нет. Не снова. Я больше не буду смотреть, как ты умираешь, слышишь?!

Вспышка молнии. Фантомный кен из ладоней — так, что даже венам больно, и ноет жила или то, что когда-то было ею… Ослепило. И вышла в мир, выплеснулась так долго скрытая во мне белая ярость Барта.

…Когда я открыла глаза, было темно. Я лежала на чем-то твердом, влажная одежда противно облепила тело. Было холодно. И горло жгло отчего-то. Прогнувшимися балками нависал потолок, и с него мохнатыми гирляндами спускалась паутина.

— В последний раз, — сказал Эрик, глядя прямо на меня. Он стоял у окна, полуприсев на подоконник, и больше не выглядел сумасшедшим. Немного усталым, грязным и отчаявшимся, но все же это был мой Эрик. Определенно. — В последний раз я тебя спасаю.

— Пить хочу, — только и смогла выдавить я.

Он вздрогнул. Несколько секунд постоял в раздумьях, будто пытаясь найти подвох в просьбе, а потом так же, не отводя взгляда, отошел в затемненный угол, а когда вынырнул из тьмы, в его руках был стакан. И вода оказалась невероятно вкусной, сладкой даже.

Эрик сидел и смотрел, как я пью. До самой последней капли не отрывал от меня взгляда. А когда я вернула ему стакан, улыбнулся. Горячо стало в груди. Тесно, будто кто-то отчаянно пытался оттуда вырваться и прожигал себе путь раскаленным железом.

— Ты ведь снова уйдешь… — Эрик ласково провел тыльной стороной ладони по моей щеке, стирая слезы и грязь. — Если бы ты могла остаться… Хоть раз. Ненадолго.

— Я останусь! — выдохнула я. — Здесь, навсегда. Ты больше не один.

— Да, ты говорила уже, — горько усмехнулся он. — Не раз говорила. А потом уходила — раз за разом.

— Не сегодня.

Сегодня все будет иначе.

Тело ломило, но я заставила себя подняться.

— Смотри, — сказала я, взяла его за руку и подвела к окну. На улице бушевала гроза. Тяжелые капли стучали по стеклу, небо озарялось десятками кроваво-алых молний. Грохот заглушал слова и, чтобы Эрик хоть что-то услышал, приходилось кричать. — Просто посмотри, что я могу!

Я закрыла глаза и сосредоточилась.

Небо. Синее, с легкими перистыми облаками. Солнечный свет озаряет зеленую, ровную долину. А за ней гладким стеклом светится озеро. То самое, из моих снов. И я вдруг поняла: не хельза снилась мне все это время. Его мир. Моего мужчины, который запутался во тьме.

Из мира раскаяния масса выходов, сказал он мне однажды. Но ты не найдешь их в одиночку.

Теперь ты не один. Ты больше никогда не будешь один — ни в боли, ни в радости. Я буду рядом. Всегда. Возьму тебя за руку, и мы пойдем, куда скажешь. Буду следовать за тобой, как и подобает жене хищного. А ты — ты укажешь нам путь и выведешь на свет. А если нет, я дам тебе свет. Ибо без тебя меня нет. Никогда не было.

Я открыла глаза и улыбнулась. Тучи развеялись, а на персикового цвета небе огромным полукругом на горизонте сверкала радуга. Ее края опускались в озеро и проникали, казалось, на самое дно. Зеленый луг оканчивался песчаным пляжем, где медленно прогуливались чайки, выискивая себе еду.

Я повернула голову и посмотрела на Эрика.

— Как?! — только и смог спросить он. На удивленном лице скользило недоверие.

— Так могут сольвейги, — ответила я, сжимая безвольную ладонь. — Настоящие.

Слова кажутся ненужными сейчас, но он смотрит, ждет — объяснений, ответов, на которые у меня нет сил. Но он ждет… он так долго ждал, один, запертый здесь, и я невольно начинаю подбирать слова, чтобы рассказ вышел не путанным. Вспоминаю Божену и ритуал, запах Алана, когда целовала его перед сном. Дом атли, последний закат…

И совсем забываю про дар Эрика.

Вспоминаю лишь, когда он округляет глаза и недоверчиво качает головой.

— Что ты наделала?! Зачем… ты вообще…

— Я пришла к тебе. Ты мой муж, забыл?

— Ты была свободна… Глупая маленькая пророчица… Что же ты натворила?!

— Свободна?! — Я оттолкнула его, ударила кулаком в грудь. Само вышло. От слов его проснулась злость. — Ты действительно думаешь, что после того, как ты… я освободилась? Мне было больно! Я потерялась. Искала — себя, тебя, способы вернуть погибшего от щупалец охотника скади, ведь у вас с кеном все не слава богу! Я видела тебя — каждую чертову ночь! Мне снился пляж, и небо, и дождь. И комната эта темная, мрачная. Твоя спина, и ты ни разу, ни единожды ко мне не повернулся. Закрылся тут, будто если бы я пришла…

— Ты приходила. Каждый день. И каждый день один из этих… убивал тебя. Если я не вмешивался. Сначала я тебя спасал. Раз за разом. Ты улыбалась и уходила молча. А потом я перестал спасать.

— До сегодня?

— До сегодня, — улыбнулся он. — Ты могла быть счастлива там.

— Но я решила быть здесь, с тобой.

— И это, безусловно, уже не исправишь…

У него теплое дыхание. И руки тоже теплые, что весьма кстати, так как моя кожа от холода покрылась противными пупырышками. И мне подумалось, что лучше уж так, ведь у нас целый мир на двоих, и только мы здесь демиурги. До поры.

А дальше… никто не знает, что нас ждет дальше. И это правильно — не знать. Это то, чему меня научил мой дар.

— И что мы будем делать теперь? — тихо спросил Эрик, не размыкая объятий, пока над озером разгорался первый мой здешний закат.