10. Это и мы, и при жизни и при смерти, будем говорить своим собственным детям и убеждать их, что великое богатство и непогрешимое наследство и беспечальное сокровище есть страх Божий; и будем стараться оставлять им не деньги гибнущие, но благочестие пребывающее и неиждиваемое. Когда нет благочестия, тогда и имеющиеся деньги гибнут с опасностями и крайним стыдом; а когда оно есть, тогда и не имеющееся прибывает. Если ты прекрасно возрастишь сына своего, то и он - своего собственного сына, а этот - своего сына; и как бы некоторая лента и ряд лучшей жизни все пойдет вперед, получив начало и корень от тебя и принося тебе плоды попечения о потомках. Если бы отцы тщательно воспитывали своих собственных детей, то не нужно было бы ни законов, ни судилищ, ни мщений и наказаний и публичных убийств; "закон положен не для праведника" (1Тим.1:9). Но так как мы не заботимся о них, то и подвергаем их большему злу, и предаем в руки палачей, и постоянно толкаем в пропасть; "поблажающий сыну будет перевязывать раны его", говорит Премудрый (Сир.30:7). Что значит: "поблажающий"? Милующий, льстящий, услуживающий чрез меру. А он имеет нужду в строгости, попечении и угрозах. Говорю это не с тем, чтобы мы были слишком жесткими к детям, но чтобы мы не являлись им презренными. Если жена должна бояться мужа, то гораздо более сын - отца. Не говори мне, что невозможно превзойти юность. Если Павел требует этого промышления от жены вдовой, то гораздо больше - от мужей; если бы это было невозможно, то он и не повелевал бы. Но вся порочность происходит от нашего легкомыслия, оттого, что мы не сначала и не с первого возраста руководим детей к благочестию. О том, чтобы они получили внешнее воспитание и поступили в военную службу, мы стараемся, бросаем деньги, просим друзей и много ходим туда и сюда; а о том, чтобы они были в уважении у Царя ангелов, не обращаем на это никакого внимания. На зрелища ходить мы постоянно позволяем им, а в церковь - не принуждаем никогда; если же однажды или дважды дитя побудет, то бывает там бесцельно, тщетно, напрасно и для забавы. Не так должно быть; но как посылая в училище мы требуем от них отчета в науках, так и в церковь посылая, а еще более ведя. Не другим вверять их, но самим с ними нужно бы входить сюда, и должно было бы требовать, чтобы они помнили слышанное и преподаваемое здесь. В таком случае, в таком для нас было бы легко и приятно исправление детей; если бы и дома они постоянно слышали от нас беседы о любомудрии и советы им о должном, и здешнее присоединилось бы у них к тому, то скоро бы они показали нам благородный плод этих прекрасных семян. Но мы не делаем ничего такого, но у нас необходимое - побочные дела; и и если кто станет увещевать к этому, тотчас смех; посему и низвратилось все, и которых не воспитывают родители, воспитывают внешние законы.
11. Неужели ты не постыдишься и не покраснеешь, скажи мне, когда сына твоего будет наказывать и вразумлять судия, когда будет нуждаться во внешнем исправлении тот, кто сначала жил вместе с тобою столько времени? Ты не будешь скрываться и прятаться? Как осмеливаешься, скажи мне, называться еще отцом, предав таким образом сына, не сделав ему необходимого побуждения, но оставив без внимания растление его всяким злом? Если ты увидишь какого-нибудь беглого раба бьющим палкою твое дитя, то досадуешь и гневаешься и негодуешь, жестче зверя, приступив к лицу ударившего, а видя, как диавол каждый день бьет его, демоны вводят в грехи, ты спишь, и не досадуешь, даже не выхватываешь своего сына от жесточайшего зверя? Опять, если он будет под действием демона, ты бежишь ко всем святым и обременяешь живущих на вершинах гор - избавить его от этого беснования; а если грех, который жестче всякого демона, непрестанно обременяет его, ты ничего не делаешь?
Между тем обременение демоном нисколько не жестко, потому что демон совершенно не может ввергнуть в геенну, но, если мы бодрствуем, то это искушение принесет нам блестящие и славные венцы, когда мы будем с благодарностью переносить такие нападения; а кто живет во грехе, не имеет средств спастись когда-нибудь, но необходимо и здесь подвергается бесчестию, и по отшествии туда опять бесконечно наказывается. И однако, зная это, мы для очень немногого прилагаем старание, а для весьма великого не желаем даже подняться: видя беснующегося рыдаем, а видя согрешающего даже не чувствуем, между тем как должно убиваться и горько плакать, а лучше - не плакать только, но и удерживать, обуздывать, советовать, увещевать, устрашать, укорять, прогонять эту болезнь всяким способом врачевания и подражать той вдове, о которой говорит Павел: "если она воспитала детей" (1Тим.5:10), потому что не к ней только, но и ко всем вообще он простирает это слово и всех увещевает так: "воспитывайте их в учении и наставлении Господнем" (Еф.6:4). Это - первое и величайшее из благ; его он прежде всего требовал и от вдовы; а затем говорит: "принимала странников". Что говоришь ты, скажи мне? От жены вдовой ты требуешь странноприимства? Не довольно ли для ней воспитывать детей? Нет, говорит, но должно присоединить и это; вместе с управлением своими домашними, нужно иметь промышление и о чужих и открывать свой дом для странников. Скончался муж - трать все усердие к нему на странников. А что, скажет кто-нибудь, если она бедна? Но она не беднее той вдовы, которая, имея немного муки и чванец елея, приняла великого пророка Илию (3Цар.17:12). И там были дети; но ни недостаток состояния, ни сила голода, ни ожидаемая смерть, ни забота о детях, ни вдовство, и ничто другое не стало препятствием для странноприимной женщины.
12. Так везде изыскивается не мера имущества, но мера душевного расположения. Великодушный и богатый душевным расположением, хотя бы он был беднее всех людей деньгами, может всех превзойти и страннолюбием, и милостынею и остальным всяким благорасположением; а мелочный и бедный душевным расположением и пресмыкающийся по земле, хотя бы он был достаточнее всех, бывает беднее и недостаточнее всех; поэтому он и медлит и уклоняется от всего такого. Как бедному бедность не может быть препятствием к милостыне по причине его душевного богатства, так богатому достаток нисколько не может содействовать благорасположению по причине его душевной бедности. Примеры этого близко: вдова и с небольшим количеством муки приняла пророка, а Ахав, стяжав такое богатство, домогался еще и чужого (3Цар.16:33). Так не богатство денежное, но богатство душевное доставляет нам удобство к милостыне; и та вдова двумя только лептами превзошла множество богачей и бедность не стала ей препятствием (Лк.21:2,4). Напротив, эта самая бедность и сделала милостыню ее большею, как и Павел говорит: "глубокая нищета их преизбыточествует в богатстве их радушия" (2Кор.8:2). Ведь не на то нужно смотреть, что она бросила две лепты, но что она, имея только их, не пощадила себя и внесла все свое состояние, - за это ей нужно удивляться и венчать. Итак, нам нужно не изобилие, а готовность, когда мы принимаем странников. Как при этой готовности не может быть никакого вреда от бедности, так при отсутствии ее не может быть никакой пользы от достатка. Что говоришь ты? Вдова заботится о детях и потому не может служить странникам? Но потому самому она удобнее будет делать это, имея общниками служения сыновей своих, которые будут помогать ей и разделять с нею эту прекрасную деятельность. Таким образом, множество детей будет не препятствием, но пособием странноприимства, и множество рук доставит этому служению многое удобство. Не говори мне о многоценной трапезе; если она примет странника в дом свой, если предложит имеющееся у ней, если окажет многое благорасположение, то готов всякий плод странноприимства. Если одна только чаша холодной воды доставляет царство небесное (Мф.10:42), то принять под свою кровлю, сделать общником трапезы и доставить отдохновение, - это, скажи мне, какого не принесет плода? Рассмотри точность Павла. Он требует здесь не просто странноприимства, но такого, которое соединено с усердием, пламенною душой и горячим расположением сердца. Сказав: "принимала странников", он присовокупил: "умывала ноги святым" (1Тим.5:10). Не служанкам ей нужно поручать служение страннику, сидя самой с гордостью, но быть самодеятельною, схватывать себе этот плод, и никому не уступать этого прекрасного сокровища. Как это, скажут, может быть? Если она благородна, знатна, блестяща и знаменита по предкам, то неужели ей самой умывать ноги странника? Не будет ли это постыдно? Напротив постыдно - не умывать, человек; хотя бы ты в тысячу раз поднимал ее благородство, знатность и блеск, она имеет одну и ту же природу с тем, кого омывают, есть раба подобная и равночестная тому, кому служит.