– Без костюмчика я лучше, – ответила тогда Лиза.

– Знаю, – подтвердил он. – Но в костюмчике ты своеобразна.

Лиза рассмеялась. Когда она смеялась, были видны ее крупные белые зубы и верхняя десна, что несколько портило лицо, и Лиза это знала, стараясь прикрыть десну губой. Но такой дефект, как ни странно, проявлялся почему-то не всегда.

Они расположились на кухне. Лиза согласилась, что жареные пельмени и впрямь не ко времени, хотя она их тоже любит и нередко готовит для себя.

– Лучше выпьем по чашечке кофе с коньяком, – предложила Лиза, – и займемся своими делами, а то уже поздно.

От этой фразы, сказанной просто и по-деловому, Евсей Наумович почувствовал тогда озноб близости вожделения. А его мысли о предстоящем – что своей определенностью волновали воображение – сразу обрели близкую и неотвратимую реальность. Однако по какому-то изуверскому, сродни с мазохизмом соблазну Евсей Наумович отдалял предстоящее. Торопливость притупляет остроту. Однако не всегда удается отмерить точную границу, за которой ожидаемое уже оборачивается разочарованностью. Тут-то и сказывается степень многоопытности мужской жизни. Правда, чаще нетерпение ломает границы разумного ожидания, но Евсею Наумовичу это не грозило, хватало воли. Он все совершал как-то замедленно – смаковал коньяк, пил кофе, вел неторопливую беседу на случайные темы. О внешнем сходстве Лизы и красавицы с шикарным бюстом на коробке шоколадных конфет, например. Все это удивляло Лизу, точно не он, Евсей Наумович, звонил ей среди ночи, домогаясь встречи. Лиза расценила подобное поведение как проявление робости. И решила взять инициативу на себя. При этом проделала все так настойчиво и искусно, что Евсей Наумович и не заметил, как оказался в постели. Конечно, чепуха: уступая ее нежной настойчивости, Евсей Наумович прекрасно все осознавал затуманенным рассудком, но в этом подчинении он переживал не менее острое чувство, чем то, что ему предстояло испытать.

И сейчас, лежа в полутемной спальне после всего, что произошло, ощущая вялость удовлетворенного своего тела, он вспоминал детали их упоительной встречи, с упорством неофита возвращался к странному намеку Лизы. За долгие годы дружбы с Эриком он никогда и ни с кем не обсуждал своего приятеля, даже с женой. Наталья не скрывала своего дружеского отношения к Эрику, радовалась каждой с ним встрече, что вызывало у Евсея Наумовича мимолетные всплески ревности. Но с годами он перестал обращать на это внимание.

– Не спишь, Сейка? – проговорила Лиза не отдаляя лица от шеи Евсея Наумовича и, перепустив долгий утвердительный вздох, добавила: – Знаю, о чем ты думаешь.

Евсей Наумович выжидательно молчал.

– О чем ты думаешь, Сейка?

– Ты же знаешь, – разлепил губы Евсей Наумович.

– Знаю. Я ненавижу предательство, Сейка. Меня не раз предавали. Твой приятель, этот самый Эрик Михайлович, после того как вы вдвоем побывали на Садовой, заявился туда и на следующий день. Ты знал об этом?

– Как? – оторопел Евсей Наумович. – На следующий день?

– Не знал! – с каким-то злорадством воскликнула Лиза. – Так я и думала. Ему захотелось переспать со мной. Так он и сказал Жанке – я в тот день не работала, ездила на осмотр в диспансер. Он обещал прийти завтра, чтобы Жанка мне передала. А на следующий день нас из квартиры вытурили – пришел черед другой мамки, Матильды, с ее бригадой. Наша мамка с Матильдой ту крышу арендуют пополам, по десять дней каждая.

– Ты смотри, – пробормотал Евсей Наумович. – Ай да Эрик! И впрямь нет преград его страстям.

В голосе Евсея Наумовича сквозила горечь.

«Однако могу ли я упрекать своего друга? – думалось Евсею Наумовичу. – В том, что он умолчал о своем визите на Садовую? Может быть, он не хотел огорчать меня? Да и сам я вряд ли стал рассказывать об этом, случись подобное со мной».

Тем не менее горечь не оставляла Евсея Наумовича.

– Вольному – воля, – проговорил он. – Какое же это предательство, Лиза? Сама понимаешь – страсть размазывает мужчину, как.

– Понимаю, Сейка. – перебила Лиза. – Только предательство в ином. Все! Хватит, Сейка. Я и впрямь спать хочу. Можно, я отдельно лягу? Иначе мне не уснуть.

– Спи здесь, – решил Евсей Наумович. – Я отправлюсь в кабинет. Захочешь принять душ, вот мой халат.

Евсей Наумович по-особенному относился к кабинету. Возможно, оттого, что именно там сильнее всего сохранился дух дяди Семы, младшего брата отца. Смерть дяди в эмиграции Евсей Наумович переживал так же остро, как смерть мамы. С детства у Евсея Наумовича сложились с ним близкие отношения. По духу он был ему ближе, чем отец, беспартийный большевик и коммунистический ортодокс.

Главная достопримечательность кабинета – книги в своем большинстве принадлежали дяде, страстному библиофилу. И письменный стол красного дерева с резными узорными тумбами дядя купил в антикварном магазине сразу, как въехал в эту квартиру. Такой стол сейчас наверняка стоит огромных денег. Почти каждая мелочь в кабинете когда-то покинула антикварный магазин. Подсвечники с античными фигурами в основании. Бронзовые медальоны. Две картины в черных багетах над тахтой работы неизвестных художников восемнадцатого века. А сама тахта! Широченная, с твердыми валиками, покрытая ковром, несмотря на почтенный возраст, не продавливалась и не скрипела. Сын Андрон, в детстве, под впечатлением сказки про Буратино, прозвал тахту «Черепаха Тортилла». Евсею Наумовичу пользоваться тахтой по назначению приходилось нечасто, а когда это случалось, память возвращала его в те времена, когда в квартире властвовал маленький Андронка. Став взрослым, сын женился и переехал в отдельную квартиру, отданную молодой семье бабушкой. Сама же Антонина Николаевна в те времена жила с Евсеем и его женой Натальей в этой трехкомнатной квартире вплоть до своей смерти. Над тахтой висел портрет маленького Андронки – в берете и с бантом у ворота полосатой рубашонки. Такая же фотография висела в квартире в Нью-Йорке, в городке Джерси-сити, где Андрон жил с семьей.

Евсей Наумович достал из шкафа две простыни, подушку, толстый плед из верблюжьей шерсти. Расстелил все это на тахте, выключил свет и улегся. Надо бы проветрить подушку, ею давно не пользовались, мешал затхлый запах. Поворочавшись, Евсей Наумович натянул простыню на подушку. Кажется, помогло, правда, появилось некоторое неудобство, ну да черт с ним, не каждый день приходится спать на тахте.

Видно, Лиза после душа сразу уснула – в спальне воцарилась тишина.

Претензии Лизы к Эрику оставили определенный осадок в его душе. Конечно, она не могла знать о глубокой привязанности Евсея Наумовича к своему другу. Иначе бы не стала все рассказывать. Возможно, Лиза хотела как-то раззадорить Евсея Наумовича, распалить к себе интерес. Не совсем понимая, что Евсей Наумович далеко не молодой человек, клюющий на подобную наживку и что у него могут быть иные оценки женской притягательности. Да, близость молодой, красивой женщины его возбуждает, но вместе с тем не избавляет от иллюзий. Он понимает, чем может быть интересен такой женщине. И особенно после того, как она попала к нему в дом, в эту обстановку. А ведь Лиза такая женщина и есть. Или она другая?! И поэтому поведала о визите Эрика на Садовую улицу, сочтя его желание провести время именно с ней, скажем, не этичным?

Евсей Наумович поднял голову и посмотрел в сторону спальни. Он почувствовал сильное желание поговорить с Лизой. О чем? Просто поговорить, с тем чтобы в разговоре нащупать те самые неизвестные ему причины, побудившие ее к откровению. Убедиться, что она такая же, как и другие женщины. Во всяком случае, те, что встречались на жизненном пути Евсея Наумовича до сих пор.

Приоткрытая дверь спальни пропускала блеклый свет ночника. Без малейшего намека на то, что там кого-то ждут и будут ему рады.

Вскоре Евсей Наумович уснул.

Он пробудился от приглушенных звуков, что проникали сквозь плотно прикрытую дверь кабинета. Обычные звуки, сопровождающие возню на кухне.

«Прикрыла дверь, не хотела меня беспокоить», – Евсей Наумович поднялся со своего лежбища и лукаво подмигнул сыну: Андронка улыбчиво взирал на отца с настенной фотографии.