Военные настроения, разжигавшиеся в Красной Армии, нашли доказательное выражение в политическом докладе одного влиятельного функционера 15 июня 1941 г. перед явно высокопоставленной аудиторией.[77] Он состоялся за неделю до начала войны, через день после известного сообщения агентства ТАСС, которое должно было, очевидно, оказать «успокоительное» воздействие. Полный текст этой разоблачительной пропагандистской речи попал в руки немецких войск 19 июля 1941 г. в казарме в Буюканах (Buiucani) под Кишиневом. Вот некоторые ее основные положения: «В последнее время Германия, завоевав другие страны, расширилась и раздулась, что не означает, что она тем самым стала жизнеспособной… Война затягивается и приобретает форму, которая смертельно ослабит Германию… Германия может вести блицкриги, но не затяжную войну. Англия может рискнуть вести долгую войну, войну на истощение — тем более, что ее поддерживают США… Разумеется, Германия идет к своему поражению…» Исходя из неблагоприятной политико-стратегической ситуации Германии, этот высокопоставленный функционер 15 июня 1941 г. пришел в отношении Советского Союза к выводу, созвучному директивам Сталина от предыдущего месяца. Он сказал:

«Народы СССР против империалистической войны. Мы за революционную войну. К этой войне революций народы СССР готовы. Они охотно воюют и являются хорошими бойцами… Мы за справедливую войну. В интересах ускорения мировой революции мы поддерживаем народы, которые борются за свое освобождение. Красная Армия делает выводы:

1. Строжайшая бдительность.

2. Постоянная готовность к войне…

4. Готовность с честью выполнить грядущие приказы нашей большевистской партии и советского правительства во главе с нашим товарищем Сталиным.

5. Красная Армия будет сражаться так, чтобы достичь полного уничтожения врага…»

Главному управлению политической пропаганды действительно удалось, в соответствии с указаниями Сталина, сформировать в Красной Армии к 22 июня 1941 г. мнение, согласно которому между Советским Союзом и Германией неизбежно будет война и Красная Армия должна нанести первый удар. Об этом имеется много единодушных свидетельств, из которых в качестве доказательства приведем некоторые. Так, штаб участка Готцмана (17-я армия) сообщал 22 мая 1941 г.: «Русские комиссары, занимающие штатные партийные должности (политрук), разъясняют населению, что безусловно должна быть война с Германией и что бедняки должны воевать с богачами». Также еще до начала войны 4-я танковая группа доложила о показаниях одного перебежчика: «Со времени визита Молотова в Берлин царит мнение, что война между Германией и Россией неизбежна. Офицеры говорят: если Сталин прикажет, то будет наступление».

Имеются многочисленные соответствующие показания начального периода войны. Например, 4-й армейский корпус сообщил 30 июня 1941 г. следующее: «Из допросов пленных постоянно вытекает, что политкомиссары говорили о предстоящих русских атаках по Германии. С указанием на то, что Германия ослаблена борьбой с Англией». Согласно показаниям неназванного лейтенанта авиации от 17 июля 1941 г., «ни для кого не было секретом, что Красная Армия вторгнется в Германию». В Военно-технической академии в Ленинграде, сообщил лейтенант Сазонов (60-я стрелковая дивизия) 3 августа 1941 г., «каждый день говорили, что все должно служить подготовке войны с Германией. Такая война должна настать».[78] Военный врач Котляревский, призванный 30 мая 1941 г. на 45 дней в 151-й медсанбат 147-й стрелковой дивизии, показал 24 сентября 1941 г.: «7.6. был собран медицинский персонал, и ему доверительно сообщили, что по истечении 45 дней увольнения не последует, поскольку в ближайшее время будет война с Германией». Согласно тому, что показал Кравченко (75-я стрелковая дивизия) 25 июня 1941 г., «на новой позиции говорили о намеченном вторжении в Германию: дескать, Красная Армия призвана разгромить немецкую армию». А майор Клепиков (255-я стрелковая дивизия) сообщил 24 августа 1941 г., «что уже до войны хотя и не официально, но в постоянных разговорах среди офицеров злободневной темой была подготовка войны против Германии».

Высшие офицеры тоже вновь и вновь сообщали о военных настроениях, разжигаемых против Германии. Командующий 12-й армией генерал-майор Понеделин и командир 13-го стрелкового корпуса генерал-майор Кириллов 7 августа 1941 г. выразили мнение, что противоречия между Советским Союзом и Германией должны были «неизбежно привести к конфликту. Осознавалось, что постоянная угроза мировой революцией… не может остаться безразличной для Германии». А со слов командующего 32-й армией занесено в протокол: «Было ясно, что ожидается война с Германией… Очевидно, согласно расчетам Сталина, в качестве агрессора должна была выступить Россия, поскольку войну ведь нужно было вести на чужой территории». Командующий 2-й ударной армией и заместитель командующего Волховским фронтом генерал-лейтенант Власов также заявил советнику посольства Хильгеру 7 августа 1942 г., что наступательные планы у Сталина в 1941 г. «несомненно имелись… Концентрация войск в районе Львова указывает на то, что планировался удар по Румынии в направлении нефтяных источников. Соединения, собранные в районе Минска, были предназначены для того, чтобы отразить неизбежный немецкий контрудар».[79] По этому же поводу командир 41-й стрелковой дивизии полковник Боярский сказал, «что Кремль… нанес бы удар не позднее весны 1942 г. Тогда Красная Армия двинулась бы в “юго-западном направлении”, то есть на Румынию». Незадолго до своей выдачи Советам в 1946 г. генерал-майор Власовской армии (ВС КОНР, РОА) Меандров, в Красной Армии — начальник оперативного отдела 6-й армии, тоже подчеркнул следующее: «Политика правительства по подготовке большой войны была для нас совершенно ясна… То, что нам представляли в качестве оборонительных мер, в действительности оказалось давно готовившимся и тщательно замаскированным планом агрессии».[80] «Политика Советского Союза была направлена против Германии и после 1939 г., — аналогичным образом высказался хорошо информированный функционер из центрального аппарата НКВД Жигунов уже 18 сентября 1941 г. — Договор о дружбе 1939 г. был заключен, чтобы загнать Германию в войну и извлечь выгоду из ее ожидавшегося в результате ослабления… Если бы Германия не опередила Москву, то рано или поздно напал бы Советский Союз.»

Такие высказывания еще неопределенны в том, что касается срока советского нападения. А генерал-лейтенант Ершаков, командующий 20-й армией, 20 ноября 1941 г. указал на якобы имевшее место высказывание Жукова весной 1941 г., согласно которому в 1941 г. еще следовало избежать войны. Если весной 1941 г. имелись такие мнения, то Сталин в мае, во всяком случае, отошел от них, так как имеются весомые указания на то, что он перенес дату нападения назад. Все указывает на то, что эта дата должна была находиться между июлем и сентябрем, поскольку Красная Армия не могла оставаться всю зиму в западных районах в таком громадном скоплении и, как установили и немецкие командные структуры, в начале лета должна была начаться обратная передислокация, если только силы не стояли готовыми к нападению. О планах нападения летом свидетельствует и то обстоятельство, что Сталин хотел оттянуть войну по тактическим мотивам, для завершения своей подготовки еще немного, «хотя бы на несколько недель!» (Волкогонов),[81] «хотя бы на месяц, неделю или несколько дней» (Данилов).[82] Что можно было выгадать за столь краткий срок, если бы не существовало намерения молниеносно напасть на Германский рейх?

И что могло бы означать то, что Политбюро ЦК, согласно пункту 183 протокола № 33 своего заседания от 4 июня 1941 г., приняло решение в срок до 1 июля «сформировать в составе Красной Армии стрелковую дивизию из лиц польской национальности и со знанием польского языка»? Уже поэтому тезис о «намеченном на 6 июля 1941 г. нападении Сталина на Гитлера», согласно Борису Соколову, приобретает «статус научной истины».