Василевский долго терпел, но решил вмешаться.
- Прекратите! - гневно вспылил он. - Так разговаривать с людьми можно только в том случае, если вы уверены, что ваш оппонент способен ответить вам такими же матюгами. Не забывайте, что вы разговариваете со своими подчиненными...
С самого начала сражения было видно, что возможно лишь частичный успех, но никак не решающий. Накануне вылета из Москвы Василевский глянул в сводку разведки: 6-я армия Паулюса имела 18 дивизий, насчитывая 270 000 солдат, она громыхала из семи с половиной тысяч орудий, минометов и огнеметов, ее таранную мощь составляли 750 танков, а с небес она была прикрыта воздушным флотом Рихтгофена... И вся эта масса людей и техники, скопившаяся в большой излучине Дона, теперь рвалась из этой излучины на простор, как хищник из клетки...
Василевский сказал, что главное - задержать врага, чтобы затрещали все сроки гитлеровских планов, заодно он спросил Гордова - сколько человек в дивизиях Паулюса? Гордов пояснил: в пехотных до 12 тысяч, а в танковых еще больше. При этом Гордов заметил, что на его фронте, прикрывающем Сталинград, есть такие дивизии, где едва наберется триста штыков.
- На бумаге все выглядит гладко - дивизия на дивизию, баш на баш. Но триста наших бойцов не могут переломить мощь полнокровной немецкой дивизии... Это же факт!
- Факт, и весьма печальный, - согласился Василевский.
- Потому, - подхватил Гордов, - нам и нельзя вести себя так, будто мы уже находимся на подступах к Берлину.
Александр Михайлович понял, на что намекает Гордов: мол, чего ты, дурак, эту битву затеял, сидел бы тихо.
- Пока не закончим эту войну, - жестко ответил он Гордову, - на дивизии полного штата надеяться не стоит. Но мы находимся на подступах к Сталинграду, и, может быть, именно отсюда, от этого Калача-на-Дону, и начинается наш путь к Берлину...
Вечером, вернувшись в Калач и долго лавируя на своей "эмке" в кривых переулках, среди садов и заборов, Василевский слышал, как чей-то женский голос звал его адъютанта.
- Никак тебя? Что, уже познакомился?.. Адъютант вернулся в машину, рассказывая со смехом:
- Да, эта орет. Согласна комнату сдать. Говорит, что теперь полы просохли. А мужиков в хозяйстве не осталось. Вдова...
Василевский долго и мрачно молчал; потом сказал шоферу:
- Поехали, Саша... вдова! Как много у нас вдов.
Кривыми улицами Калача утром катился танковый батальон - к переправам, снаружи все обвевало речным донским ветерком, а из раскрытых люков машин било жаром, как из банной парилки.
- Левее! - покрикивали. - Забор не тронь... мужиков в хозяйстве не стало, одни бабы... Теперь правее бери. Прямо!
От железнодорожной насыпи отходил переулок с громким названием Революционный, а возле убогой халупы без крылечка стоял однорукий мужик в измятой рубахе, босой и небритый.
- Эй, братцы! - кричал. - Я же ваш... или забыли?
Это был местный житель - Майор Павел Бутников, израненный в боях под Барвенково и демобилизованный подчистую, как полностью негодный. Его узнали. Танки остановились.
Бутников подошел, хромая. Гладил шершавую броню и... плакал:
- Вот, инвалидом стал. Вернулся в Калач, вон, домишко-то мой... а тут и вы. Опять фриц нажимает. Братцы, куда ж мне теперь деваться? Жить не хочется... чует сердце, что долго вас не увижу. Так возьмите меня с собой. Все равно пропадать. Так лучше уж с музыкой... а?
* * *
Мосты через Дон не выдерживали груза танков - рушились. Издалека нависала багровая туча пылищи, жарко и тревожно сгорали на корню хлеба, и шли - опять! - немецкие "панцеры". Между танками и бронетранспортерами энергично двигалась - перебежками между стогов - вражеская пехота, которая была вроде эластичных ребер корсета, которым Паулюс, казалось, удушал нашу оборону... Чуйков - под пулями - спрыгнул в окоп.
- Умеют воевать, сволочи. Но бить-то их все-таки можно!
Василий Иванович еще не ведал своей легендарной судьбы, а судьба обламывала его жестоко. Немало наших людей в этих боях под Калачом попало в окружение, из которого потом выходили кто тишком (по ночам), а кто шел "на ура" средь бела дня, прорываясь. Но появились и пленные со стороны противника.
Чуйков находил время, чтобы присутствовать при допросе пленных, и они зачастую удивляли его своей откровенностью.
- Я парикмахер из Кельна, - сказал один из них. - Не скрою, что на фронт пошел добровольно.
- Что вам худого сделала Россия и русские?
- Ничего. Просто мне захотелось иметь "э-ка".
Его не поняли. Пленный объяснил, что "э-ка" - так в вермахте сокращенно называют Железный крест (Eiserne Kreuz).
- У меня, - не скрывал пленный, - заведение в Кельне лишь на одно кресло, а имей я на груди хотя бы одно "э-ка", то мог бы открыть салон на десять клиентов сразу.
- Вот и вся правда, - невольно вздохнул Чуйков и велел увести пленного парикмахера, мечтавшего о Железном кресте...
Среди пленных попадались итальянцы из 8-й армии Итало Гарибольди - из дивизии "Сфорческа", что служила Паулюсу заслонкой, дабы прикрывать свою армию с северных флангов. Эти ребята были чересчур говорливые, нехотя входившие в общую колонну с немцами.
Однажды конвоир пригрозил немцу:
- Эй ты, фашист, давай, шевели мослами!
- Я фашист? - оскорбился немец. - Я убежденный национал-социалист, а к этой сволочи, - он показал на итальянцев, - никакого отношения не имел и не желаю иметь.
Пленные итальянцы не желали следовать в наш тыл в одной колонне с пленными немцами из армии Паулюса.
- Мы честные фашисты! - кричал один офицер. - И мы не желаем маршировать рядом с этой нацистской заразой...
- Не спорь с ними и уводи в тыл поскорее, - вмешался в этот идеологический спор Чуйков. - Кто там нацист, а кто фашист, кто лучше, а кто хуже - и без нас в лагере разберутся.
Именно в эти дни 6-я армия Паулюса несла очень большие потери, а генерал-профессор медицинской службы Отто Ренольди доложил, что похоронные команды иногда не справляются с приготовлением могил и тогда используют для захоронений глубокие воронки. Иногда даже обычных крестов не ставили над солдатскими могилами, а, зарыв убитого, клали над ним его каску и писали на ней белилами номер полевой почты. Но каждую неделю в 6-ю армию поступали свежие киножурналы "Вохеншау", и солдаты Паулюса видели себя бодрыми и веселыми, всегда наступающими, а русские представали обычно в рядах пленных.
Слухи о больших потерях вермахта в это время достигли Германии, вызвав среди немцев перешептывания догадки, сомнения и прочее. Немецкая публика каждую неделю просматривала "Вохеншау" - самые свежие кинорепортажи о делах на Восточном фронте, и в темных залах кинотеатров иногда слышались почти истерические женские выкрики - мать узнавала сына, а жена узнавала своего мужа.
Геббельс, с чела которого никто не срывал лавры самого изобретательного пропагандиста, сказал Фриче:
- Приятель, не сыграть ли нам на этом? Объяви-ка по радио, что каждая немка, увидевшая в "Вохеншау" близкого ей человека, отныне имеет право бесплатно получить фотокопию с тех кинокадров, где появились ее муж, сын или братец...
В этом вопросе Геббельс явно поторопился: наплыв заказов на копии отдельных кадров из боевой кинохроники был настолько велик, что скоро Фриче пришлось внести поправку. Копии стали высылаться за счет государства только матерям или вдовам, чьи сыновья и мужья уже погибли на фронте, а все эти занюханные невесты, сестры и прочие право на копии не имели...
А московское радио, верное себе, каждый Божий день повторяло стереотипную фразу: "Каждые семь секунд в России погибает один немецкий солдат". Думаю, что в конце июля 1942 года немецкие солдаты гибли гораздо чаще...
* * *
Я внимательно перечитал солидную работу "Великая победа на Волге" под редакцией маршала К. К. Рокоссовского, изучил "Сталинградскую эпопею" под редакцией маршала М. В. Захарова, у меня не сходили со стола авторитетные издания "Битва за Сталинград" и конечно, "Сталинградская битва" нашего историка А. М. Самсонова, и все эти материалы еще раз убедили меня только в одном: наше контрнаступление, наспех организованное А. М. Василевским, никаких результатов не принесло, а все перечисленные мною монографии лишь подчеркивали неготовность наших войск к наступлению, пусть даже самому малому, и - да простит меня Бог! - я почувствовал, что мы в ту пору гораздо активнее были в обороне, нежели в наступательных сражениях. А что немцы? Пожалуй, только одна фраза из мемуаров Вильгельма Адама, адъютанта Паулюса, убедила меня в том, что Василевский был все-таки прав, начиная это контрнаступление, плохо подготовленное. Вот она, эта фраза: "Несколько дней 6-я армия была в опасном положении..."