— Можешь радоваться: к тупому единоверцу больше никто не ходит. Он теперь вещает для каменных стен, — ехидно смеялась Хлоя, выкладывая последние новости.

— Чему тут радоваться? — Жаль, что не удалось ничего выведать о таинственном боге единоверцев. Но наверное, Жерард прав: тяжело доказать человеку, что ты ему не враг, если он предубежден против тебя. — Он хотел сделать вашу жизнь лучше, пускай и избрал для этого не самый удачный способ.

Хлоя фыркнула:

— Ты слишком добрая. Доброта — это глупость. На добрых все ездят. Лучше быть злым. Чуть что, как вдаришь по сусалам, так никаких наездов к тебе строить не будут. Ну же, я видела, ты можешь, как с тем демоном!

— К сожалению, не все проблемы решаются силой.

— Можно ещё схитрить и что-нибудь свиснуть, — она достала из рукава сахарный крендель.

— Ты что своровала его у торговки?! — С кем я вожусь!

— Светлая госпожа! — позвали за нашими спинами. — Погодите!

Зашаркали сбитые сандалии. Мы с Хлоей обернулись и тут же напряглись. К нам спешил Ферранте, помятый, осунувшийся и уже совсем не такой самоуверенный.

— Вы не приходили на проповеди, — начала он, пытаясь отдышаться. Нагрузку-то совсем не держит.

— Вы дали понять, что мне не рады, — я пожала плечами.

— Приходите сегодня. Мне есть, что сказать.

И ушёл. Мы с Хлоей удивлённо переглянулись.

— Ну хоть поржём.

— Ржут только лошади, Хлоя.

Она показала мне язык.

В ясный полдень мы выбрались на площадь с фонтаном. Без толпы здесь воцарилось гнетущее запустение, дома помрачнели, каменная чаша словно мерцала лунным светом. Вырастали из рисунков побеги лозы, оплетая всё вокруг, и пили жизнь или смерть, наши восторженные голоса или наши же глупые страхи. Не скажешь даже, чего здесь было больше.

Ферранте памятником стоял на бортике, охваченный едва заметной голубоватой дымкой. Завидев меня, он пошевелился. Туманное облако соскользнуло с него, чтобы принять меня в ласковые объятия и раствориться, будто всё примерещилось вместе с ощущением чего-то потустороннего.

Дурацкие предположения Хлои, что Ферранте заманивает нас, чтобы убить, я отмела. Такие если и убивают, то только от испуга, а сегодня от него разило спокойствием и даже смирением.

— Больше никого нет, — заметила Хлоя и стушевалась.

— Мне достаточно, что пришли вы, — Ферранте добродушно улыбнулся и прочистил горло. — Сегодня я хочу поговорить о рабстве.

— Оно запрещено во всём Мидгарде, — напомнила я.

Ферранте качнул головой.

— Не о том рабстве. Я родился в далёком южном городе Хасканда на берегу океана. Мой отец был одним из первых проповедников нашей веры. Я впитал её с молоком матери, вместе с ненавистью и презрением окружающих. Страхом была пропитана вся наша жизнь, как портовый воздух солью и рыбой. Мы боялись Сумеречников, а они ещё пуще боялись нас. Гнали отовсюду, а кто сопротивлялся — вешали. Мой отец не хотел войны, он хотел жить и рассказывать всем, кто желал слушать, о своей вере. Так же хотели и другие наши братья по вере. Одно недоразумение, стычка, а может, кто нарочно подстроил — город вспыхнул ненавистью к нам, хотя никто из нас не жаждал поднимать оружие.

В своих кошмарах я до сих пор вижу насаженные на колья тела наших соседей и друзей. Мы укрылись от гонений в сточной яме, они — нет. Когда мы покидали город, я спросил у отца: «За что люди нас так ненавидят? Почему не видят, что мы не хотим ничего дурного?» «Они рабы своих идей, — ответил отец. — Слепцов можно только пожалеть — они никогда не увидят света». Тогда я решил, что не буду рабом. Мои уши чутко слышат, глаза остро видят, а разум ясно понимает. И всё же я не смог. Моё предубеждение, мой страх взяли верх, и я судил поспешно. Я был рабом, глухим безумным слепцом, но хочу прозреть и освободиться. Простите меня!

Ферранте поклонился в пояс. Я смущённо переглянулась с Хлоей:

— Да ну мы все… погорячились.

— Расскажите мне… про вас… и хм, демонов? Я хочу понять.

Я улыбнулась. Жерард неправ, мы не такие уж и разные.

Зима выдалась на удивление тёплой. Не зарядили ливни, как это бывало обычно. Даже ночами мороз не прихватывал. О снеге никто и не помышлял.

Хлоя маялась со скуки. Перемеряла всю одёжку и украшения, стащила пару пирожков у зазевавшихся булочниц на рынке, а теперь забрела на площадь с фонтаном, где самозабвенно выступал тупой проповедник. Несколько сердобольных бабёнок приходили его послушать, позже к ним прибавилось немного ушибленных на голову забулдыг и романтично настроенных неудачников. Маленькие компании сменяли друг друга, чтобы проповедник не распинался в одиночестве.

Хлоя дождалась, пока он закончил, и слушатели разошлись. Ферранте вежливо поприветствовал её, она увязалась за ним до дома. Лайсве часто захаживала к нему в гости, приносила вкусную еду, шмотки и цацки. Вместе они делили милостыню между теми, кто нуждался и разносили по домам. Хлоя выбирала свою долю первой.

Тупой проповедник млел от каждого взгляда Лайсве и прикосновения. Даже смешно было, как он неуклюже пытался всё скрыть, а она делала вид, что ничего не понимает. Принцесса мямле не достанется никогда, что бы они ни говорили о равенстве.

— А где госпожа Лайсве? — через пятнадцать минут прогулки спросил Ферранте. Обидно! Хлоя тут, а он по другой сохнет.

— Учёба у книжников. Мудрёно всё, я не вникала, — она пожала плечами. Тоже маялась с тоски, когда Лайсве пропадала в Верхнем. Казалось, что не вернётся никогда, и правда, зачем ей, богатой и благополучной, возвращаться к убогой черни?

— У неё кто-то есть? Такая красивая, а до сих пор не замужем. Неужто никто не любит её по-настоящему? — продолжал бормотать он.

Хлоя рассмеялась:

— А это можешь у её бравого Сумеречника спросить, когда он из похода вернётся. Я засеку, как быстро он тебе шею скрутит, — Ферранте понурился, испортив всё веселье. — Думаю, он бы с радостью женился, она же чья-то там дочка, не смотри, что с чернью якшается. Только Лайсве не хочет.

— Почему? Разве это не прекрасно: иметь свой дом, детей? — удивился он, посмотрев наивными блестящими глазами.

— Забот полон рот и кучу спиногрызов в придачу, да кому это нужно? Не женщинам, уж точно. Мы хотим быть свободными и наслаждаться жизнью. Вот я замуж не пойду вовсе, а стану Королевой воров и ни с кем не поделюсь своей славой.

Ферранте передёрнул плечами:

— Ты слишком юна и не понимаешь.

— Ты-то сам много понимаешь. Почему до сих пор не женат? Где хотя бы подружка?

— Моя вера запрещает быть с женщинами вне брака.

Хлоя нахмурилась:

— Ты что девственник? Тебе ж лет двадцать.

— Двадцать два. Воздержание и добропорядочность суть моей веры, за которую я буду вознаграждён. Это единственно правильно. Только так я чувствую себя… человеком, а не этим… как вы их зовёте? Демоном.

— Пф-ф-ф! — Это она здорово придумала — скоротать время с шутом. Лайсве водила её вместе с детворой с округи на представления бродячего цирка «Герадер», который недавно заезжал в Эскендерию, но даже там не было так потешно. — Откуда ты знаешь, как будешь себя чувствовать? Голую бабу видел хоть раз? Титьки и что пониже?

Он недоумённо моргнул, покраснел и опустил глаза.

— Мои братья, что большие, что мелкие от них млеют. Говорят, один раз увидишь — и всё! Остановиться не можешь, только о бабах и думаешь.

— Может… — они замерли на пороге его убогой лачуги. Она была даже хуже того сарая, где жила Хлоя. Когда лил дождь, сверху капала вода и веяло холодом из щелей в стенах. Ферранте закрывал одну дыру, как тут же открывались ещё две. Чисто здесь было, да и только. — Но это не повод опускаться до уровня грязи. Моя вера твёрже камня. Если изо всех сил стараться, быть может, что-нибудь получится хотя бы в моих глазах!

Хлоя хмыкнула. Надо же, какой чистоплюй. Посмотрим, что он запоёт, когда припечёт хорошенько.