— Нет, ты тупица! Из меня сделают Королеву. Я буду ходить в самых нарядных платьях и носить лучшие украшения. Я стану красивей Лайсве, и все будут мне кланяться!

— Вишь, она сама хочет. Вали отсель, нам надо деньги Одноглазому Сорхе отдать, иначе он с нас шкуру спустит, — оттолкнул его Лино так, что проповедник врезался спиной в стену, но это его не остудило.

— Я заплачу, сколько надо, только позвольте её забрать!

— Полоумный, да ты отродясь таких денег не видел! — засмеялся Лино. — Уйди с дороги, мы опаздываем.

— Нет! Беги, Хлоя! — Ферранте толкнул Лино, пихнул локтем Начо, саданул по колену Пепа. Сколько же силищи в тщедушном теле?

Ноги понесли сами. Миска полетела в гущу драки. Хлоя нырнула за полог, проскользнула между руками остальных братьев и понеслась прочь. Лишь бы не видеть! Не видеть, как глупцу разобьют лицо и будут пинать до смерти ногами!

***

Первый удар пришёлся в челюсть. Мир перед глазами поплыл, но Ферранте не мог позволить им догнать Хлою. Метался от одного бандита к другому, отвлекая внимание. Как только они поняли, что сестра сбежала, озверели. Выволокли его на улицу, швырнули на мостовую и принялись месить ногами со всех сторон. Он увёртывался, отбивался, закрывался руками, но их было слишком много. От ударов в живот Ферранте харкал кровью. Казалось, что дробятся кости, а плоть покрывает боль, изнутри и снаружи, сплошным слоем. Сквозь него даже дышать не получалось! Зрение сузилось до крошечного окошка, шум в голове затмевал все звуки.

Ударов стало меньше, значит, нападавшие уходили за Хлоей! Хоть бы спряталась. Боль обожгла затылок, лишила чувств. Очухавшись, Ферранте перевернулся на спину, вглядываясь в неприветливо-серое небо. Оно плакало жидкими звёздами. Он впервые видел снег. Это было последним, что он видел.

***

Мне нравился Ферранте. Он никогда не жаловался, не просил и уж тем более не требовал. Купил в долг ветхую заброшенную лачугу, отремонтировал её, брался за любую работу, лишь бы она была честной. Такой тощий и заморённый, казалось, он сломается, но он терпел. Копил гроши, чтобы расплатиться с долгами, питался впроголодь — я с трудом заставляла его есть то, что приносила с собой в качестве гостинцев. А что оставалось, он раздавал другим. Сколько я на него ни ругалась, о себе он заботился до скудного мало, но зато всегда следил за порядком и чистотой.

Выступления и попытки достучаться до людей Ферранте тоже не оставлял. Каждый выходной поутру он приходил на площадь с разбитым фонтаном и вещал про свою веру. Позже наедине мы обсуждали заветы наших богов, пересказывали легенды, отыскивали схожести и отличия. Последних оказалось куда меньше первых.

«Любить своё племя, не делить на врагов и друзей, богатых и бедных».

«Выживают все либо никто».

«Чем больше у человека сил и возможностей, тем больше ответственности он несёт не только за себя, но и за окружающих».

«Нельзя быть счастливым, если рядом несчастливы».

«Совершай подвиги и не требуй награды. Делай то, что велит сердце. Не ниспошлётся тебе счастье в конце пути, но приблизится день, когда он спустится с облаков по радужной лестнице, сын иступленного неба».

«Сын иступленного неба» — повторяла я про себя и гадала, возможно ли? Кто из них был изначально, Безликий или Единый? Или они всегда были одним, а потом люди отщипнули для себя по кусочку, забыв об общих корнях? Или всё — зыбкий морок, ловушка для доверчивых душ вроде меня и Ферранте? Ответов не было, поэтому мы продолжали их искать: я в книгах, Ферранте в переданных отцом знаниях.

За время учёбы я соскучилась по друзьям и Нижнему. Как только выдался свободный день, я направилась к ним.

Было раннее утро. Морозец колол щёки, на юге он ощущался особо тяжёлым и влажным. От порывов промозглого ветра пробирало до костей, я туже запахивала плащ. Я решила срезать путь через парк. Показалась увитая плющом ограда, высокая полукруглая арка из белого мрамора. От неё ветвились аккуратные аллеи, усаженные стройными рядами деревьев. Безлюдно и сонно внутри.

Шелестела под ногами серая листва, тронутая узорами инея, он же бахромой покрывал сиротливо-голые ветки платанов. Центральная аллея вела к серебристо-чёрной ленте реки, бегущей через весь парк. У берега наросли шёлковые ледяные корки, ускользающие под напором течения. Дрейфовали по воде вездесущие утки.

Впереди показался мостик с резными перилами. На нём — знакомцы. Не видя ещё лиц, я узнала по ауре и не смогла сдержать улыбки. Жерард с дочкой сыпали в воду хлебные крошки, подкармливая шумных крякв, которых уже собралось целое полчище.

Жаворонок, он вставал с первыми лучами, а полуночничать не любил. Прогулка на свежем воздухе до завтрака, говорил он, здоровья приносит больше, чем иные целительские средства.

Я прибавила шаг и окликнула их. Жерард обернулся и снял шляпу. Малютка тоже задумчиво уставилась на меня. Как время бежит, ей уже шесть! Очень красивая, она походила на дорогую куклу. Куталась в подбитый куньим мехом плащ. Из-под шапки струился чёрный шёлк волос, наливались морозным румянцем щёки на круглом белом личике, алел кончик резного носика, горели миндалевидные глаза цвета болотного дягиля.

Гизелла надула пухлые губы и спряталась за долговязой фигурой Жерарда.

— Что ты, не бойся! Разве отец тебя не защитит?

— Отец! — она дёрнула Жерарда за рукав. Он поднял её на руки, и она спрятала личико у него на груди.

— Ничего, как обвыкнется, лопотать начнёт — не утихомиришь, — улыбнулся Жерард. — Куда ты в такую рань? Отоспалась бы, а то совсем себя загоняешь — уже прорехи в ауре видны. Надо будет поменять твою диету и пересмотреть план нагрузок.

— Друзей проведываю, — нехотя призналась я. — Положительные эмоции лучше всего лечат.

— Что у тебя за друзья в этом парке, утки, что ли? — насторожился он.

— В женщине должна быть хотя бы маленькая тайна, — неловко отшутилась я.

От дотошного расспроса спасла Гизелла.

— Хочу кормить уток! — настойчиво позвала она.

Жерард поставил её на мостик и вручил горсть крошек. Она опустилась на корточки и ссыпала их через щели в перилах. Внизу уже вовсю дрались оголодавшие селезни. Жерард внимательно следил, чтобы она не упала. Она его истинная гордость. Никогда и ни с кем он не смеётся так искренне, балует, как меня баловал мой отец. Вспоминалось о нём с лёгкой грустью. Ведь один там остался, шалопай Вей его не навещает совсем, и я не могу выбраться. Нас разделяет не только расстояние, но и непонимание, к сожалению.

Я распрощалась с ними и поспешила к Нижнему городу. Там меня застал снег, первый мой снег за все прошедшие зимы в Эскендерии! Он падал на лицо набухшими хлопьями, таял и стекал противными струйками. Я куталась всё плотнее, капюшон натягивала ниже, оставляя лишь маленькую щель для глаз. Радостно, тоскливо и зябко одновременно.

Улицы пустовали. На такой холод даже бродяги выползать не хотели — прятались по подворотням. Когда я выворачивала в переулок, в котором ютилась лачуга Хлои, в груди кольнула тревога. Ветер донёс приглушённый стон, потянуло кровью и страданиями. Впереди, подёрнутая вспышками боли, в агонии затухала человеческая аура. Ноги, опережая мысли, понесли к телу, распластанному на пороге знакомого дома. Человек лежал на спине с закрытыми глазами. Одежда превратилась в лохмотья и пропиталась кровью, лицо заплыло настолько, что невозможно было понять, знакомы мы или нет. Я свистнула, подзывая людей Лелю. Они помогут!

Вместо них, громыхая по камням, в переулок въехал сам Король воров на псиной упряжке. Два мордоворота спешили следом.

— Машкари — бедовое семейство, — цыкнул Лелю, оглядывая полумёртвое существо. — Ничего святого для них нет.

Я аккуратно отворачивала обрывки грязной ткани. Бедолага, на нём живого места не осталось. Как такое можно было сотворить?!

— Он ещё жив! Помогите отнести его в Храм Вулкана! — я глянула на Лелю.

— Не надо… — простонал бедолага, ухватив меня за запястье. По сердцу как ножом полоснули. Не может быть! — Хлоя… публичный дом… спасти!