— Вряд ли, я ведь не сахарная принцесска и даже не Королева воров, а так… что-то жалкое без судьбы и смысла.

Я усмехнулась, но отвечать не стала. Ей надо понять самой. Нельзя спасти кого-то, если он сам этого не хочет.

Мы вдвоём устроились на соломенном тюфяке, тесно прижимаясь друг другу, чтобы согреться под худым покрывалом. Я то и дело просыпалась, когда Хлоя вздрагивала или всхлипывала во сне, обнимала её, и только тогда она затихала. Рано утром, ещё до рассвета, когда я собиралась идти в храм, Хлоя проснулась и молча наблюдала за мной.

— Хочешь со мной?

Она мотнула головой.

— Как знаешь.

В храме я переоделась в сменное: белую робу и передник, на голову повязала косынку. Навестила Ферранте. Его разместили в отдельной закрытой келье, как тяжёлого, но не безнадёжного больного. Он лежал на кушетке, посиневший и холодный, как мертвец. Целители погрузили его в беспробудный сон, постоянно вливали новые силы, восстанавливая прорехи в ауре, следом за которыми затягивались и раны на теле. Долго же мне такое отрабатывать придётся!

Пожаловали практиканты. Мальчишки в синих мантиях бросали на меня заинтересованные взгляды и перешёптывались: «Это ж Норна, которая с богами общается. Да-да, слышал она любовница самого Остенского, который из грязи в короли, маршальский любимчик. Краси-и-ивая! Ага, если бы я так поднялся от безземельного до героя битв, то тоже бы себе только лучшее выбирал».

Что они видят под ворохом мешковатой одежды? Вначале подобные разговоры — а слышать их приходилось часто — веселили, но потом стали раздражать. Не нравилось, когда по моему маленькому светлому мирку, который пришлось выгрызать у судьбы зубами, посторонние топтались грязными сапогами. Будь моя воля, я бы никому не позволила знать о моей личной жизни и уж тем более её обсуждать!

Я закашлялась, привлекая внимание практикантов, и повела их к больным в общем зале.

Пришлось промывать от гноя фурункул на спине у высушенного, измождённого старца, едва слышно бредящего и покрытого испариной. Практиканты отшатнулись от вони.

— Нельзя выказывать брезгливость, — назидательным тоном сказала я, устав от кислых мин, отстранённости и поджатых губ.

Они думали, я не слышу, но усиленный телепатией бубнёж доносился очень чётко:

«Зачем нас мучают этим? Здесь даже дар применять не надо! Пускай другие этим занимаются, а мы целители!»

— Иногда сострадание, доброе слово и ласковый взгляд действуют лучше, чем сильнейший дар, — объясняла я, стараясь лишить свой голос всякой эмоции. — Пока вы не научитесь ухаживать за больными и сопереживать им, пока не запустите их боль себе под кожу и не прочувствуете её до конца, пока ваша душа не загорится желанием понять и помочь, вы не сможете исцелять по-настоящему.

Я сложила руки на груди и внимательно осмотрела каждого. Они тайком усмехались и прятали взгляды, не принимая меня всерьёз.

«Да что она может знать? Девчонка, дар другой, из образования поди только учитель танцев и религиозные бредни. Красивая безмозглая куколка, годная лишь для постели», — знала, что не стоит лезть в их головы, но не удержалась.

Сколько ни бейся, они не изменятся, да и я тоже.

Следующая больная — женщина лет тридцати, синюшная и сморщенная, как сухая слива.

— Вы, вот вы, — я позвала робкого практиканта, который переминался с ноги на ногу позади остальных. С ним должно быть проще. — Покажите другим пример — позаботьтесь об этой больной. Определите, от чего она страдает, и выберете лекарство.

Парень присел на корточки, больная открыла затуманенные глаза и посмотрела на целителя невидящим взглядом. Парень вздрогнул и замер. Пришлось встряхнуть его за плечо.

— Слабаки здесь не нужны.

Он сглотнул и прощупал пульс на запястье больной, открыл ей рот и достал язык. Женщина судорожно задёргалась. Из-под неё потекла мутная лужа со смрадным запахом. Практиканты отступили на шаг, морщась и зажимая носы.

— Вы, уберите, — я кивнула на первого попавшегося практиканта и обратилась к робкому парнишке: — А вы продолжайте, у меня нет времени до обеда!

Он кивнул и ушёл к столу, где были расставлены чашки с отварами, мази, порошки и прочие снадобья.

Другой практикант заупрямился:

— Вот ещё, чужое дерьмо убирать! Что я вам чернавка какая?!

— Я тоже не чернавка, никто из нас.

Я пододвинула к нему таз с водой и вручила тряпку.

— Пускай Долкан убирает, это же его больная.

— Долкан будет поить её лекарством, а вы уберёте. Все рано или поздно будут это делать, в том числе и Долкан, если хочет не вылететь с учёбы. Просто вам выпало быть первым.

— Да вы хоть знаете, кто мой отец?

Я сложила руки на груди и покачала головой.

— Декан факультета Целительства!

— А мой отец — лорд Веломри из Белоземья. Приятно познакомиться.

— Не притворяйтесь глупее, чем вы есть. Я пожалуюсь, и вам с настоятелем небо с овчинку покажется!

Он швырнул мне тряпку и зашагал прочь вдоль рядов стонавших больных, но вдруг замер и попятился. Громкий, хорошо поставленный голос эхом отразился от высоких стрельчатых сводов:

— Она куда умнее вас, мастер Рольф. Слушайте её, если хотите стать целителями, а не считать золото в кошельках и прятаться за мантиями ваших высокопоставленных отцов.

— П-простите, д-доктор П-пареда, — промямлил зардевшийся Рольф, вернулся, выхватил у меня тряпку и бросился неуклюже убирать, аж сам измазался.

Жерард надвигался размеренно и неумолимо, как грозовая туча. Практиканты жались у меня за спиной. Я невесело смотрела на него.

— Я принёс, — разрядил загустевшее студнем молчание Долкан.

Я повернула к нему голову, чтобы проверить, но Жерард оказался быстрее.

— Раствор с берёзовым углём и отвар из мяты, ромашки и полыни — то, что нужно против холеры, — он похлопал оробевшего Долкана по плечу.

Дождавшись моего кивка, паренёк опустился перед больной и принялся аккуратно её поить.

— А у тебя талант, — усмехнулся Жерард. — Как твоё имя? Я составлю тебе протекторат в Круге целителей.

Долкан промямлил своё имя. Остальные практиканты бросились ко мне, спрашивая, кого лечить. Я раздала всем задания и отошла с Жерардом в сторону, краем глаза наблюдая, чтобы они не набедокурили по незнанию.

— Не позволяй загонять себя в угол, — Жерард приподнял мой подбородок кончиком указательного пальца. — Умный не тот, кто с апломбом называет себя умным, а других клеймит глупцами. Умный тот, кто понимает, сколького он ещё не знает и открыт для всего нового.

Я печально улыбнулась и вежливо поинтересовалась, чтобы перевести тему:

— Проверяете практикантов?

— Скорее беспокоюсь о своих ученицах. Что за голодранца ты снова сюда притащила? Неужели думаешь, я не замечаю ваши шалости? — его тон был снисходителен, но совершенно не соответствовал смыслу фразы. — Я всё знаю: и про любовников Торми, и про голодовку Джурии, и про твои похождения в Нижнем. Ты выбрала самое дурное занятие из всех.

Откуда?! Ну конечно, настоятель Беррано! Они же дружат, и тот обо всём докладывает Жерарду.

Я виновато потупилась.

— Они мои друзья.

— Нет. Это я твой друг: кормлю тебя и одеваю, даю кров и обучаю, вытаскиваю из передряг и лечу. Я изо всех сил стараюсь исполнить твою мечту, нашу общую мечту, о которой ты, похоже, совсем забыла. А время выходит, одиннадцать лет — и всё канет в бездну, потому что ты растрачиваешь себя на пустую суету!

Безликий! Я совсем забыла…

Жерард зашагал прочь, пока я не знала, куда деть глаза.

Сколько я ни торопилась, но вернулась в хижину Ферранте лишь с сумерками. Хлоя сидела в углу на лавке с ногами, притянув колени к груди.

— Хитрый этот мордоворот, а так и не скажешь, — пробормотала она с досадой. — Как ни пыталась его обдурить — он ни в какую. Дубина!