— Я поставлю пьесу о ревнивом мануше-Сумеречнике, — обернулся он на мои шаги. — Она тоже трагичная и поучительная, но не такая вызывающая. Думаю, публика будет благосклонна.

— Конечно. Как и всегда, — согласилась я. — Простите, что завела этот разговор при вашей жене. Дракон в роли героя — это слишком, вы правы.

Одилон долго молчал, отвернувшись к окну, а потом горестно вздохнул:

— Когда-то я был капитаном, управлял дюжиной звеньев. Мы сражались плечом к плечу с тварями, не зная страха и уныния. Мне вручали награды и обращались с почтением. Только потом я превратился в жалкую развалину под пятой собственной жены. А когда-то я так её любил!

— Покажите мне ваши награды, — я взяла его за руку и заставила повернуться.

Его серо-голубые глаза блестели. Он побрёл по коридору к дальней угловой комнате, снял увесистую связку с ключами и принялся отпирать. Проржавевший замок не поддавался, а петли жалостно скрипели, пока дверь отворялась впервые за много лет. Внутри оказалась маленькая трофейная. У моего отца для этого был отведён огромный зал. Все трофеи: клыки, когти, шкуры, рога, чучела и награды — содержались в порядке гораздо большем, чем что-либо в замке. Здесь же всё заросло паутиной, покрылось толстым слоем пыли, шкуры побила моль, а кое-что и вовсе превратилось в труху.

Я подобрала со старого покосившегося столика почерневший орден и принялась оттирать: «мужество», «геройство», «хитрость», «тактика». Похоже, он и вправду был доблестным воином. Жаль, что всё обернулось прахом.

— Красивые. Надо их почистить меловым порошком и выставить в витрине в холле, — предложила я с улыбкой.

Одилон печально качнул головой:

— Жена не потерпит. А ты хорошая девочка. Спасибо, что напомнила мне. Я будто живой воды глотнул. Идём, а то тебя хватятся внизу.

Я расстроилась и разозлилась. Одилон мог хотя бы попробовать побороться! Хоть слово сказать! Жалкий. А мастерица мерзкая, затравила его совсем. Это неправильно! Мужчины не должны становиться такими, особенно любящие и чуткие.

Снова вспомнился Микаш, сколько гадких слов я ему говорила, незаслуженных упрёков. Хотела бы я забрать их все обратно.

Я вернулась к «синим чулкам». Мастерица Синкло вещала про то, как недалёки мужчины и как легко ими вертеть, создавая у них ощущение, что они сами выбирают и руководят. Я слушала и кивала невпопад. Не хочу таких мужчин! Вдруг его выберет другая? А у него своей воли нет, и он пойдёт, как телёнок. Или подобно Одилону будет скитаться по углам бесшумной тенью, медленно увядая с памятью о своих подвигах. Нет, не хочу!

Глаза защипало от слёз, к горлу подступил горький комок. Я подскочила как ошпаренная и умчалась на улицу. Бежала до дома Микаша, даже бедного старого консьержа напугала, когда взлетала по лестнице на второй этаж. Отперла дверь, бросилась на кровать и долго приходила в себя, обнимаясь с подушкой. Жаль, что терпкий с горчинкой запах Микаша выветрился так быстро, но пускай хоть моя память сохранит его навсегда.

Как Микаш там один справляется? Он ведь такой неуживчивый! Хоть бы вернулся, хоть бы!

Я отуплено огляделась по сторонам. Здесь так пыльно, затхло, неуютно и пусто. Надо всё обжить. Жаль, я плохо знаю, что Микаш любит, кроме как сражать с демонами и всех спасать. Но даже если я где-то напортачу, он простит, и не такое прощал. Я встала и отыскала среди его вещей самодельную куклу Герду, которую он подарил мне на день рождения. Одряхлела, бедная, надо бы подновить. Я прижала её к груди. Этим и займусь!

В салоне мастерицы Синкло я появлялась всё реже. Не по пути мне с ними, не разделяю их взглядов, не могу неискренне улыбаться словам, в которые не верю. Теперь я лишь изредка проведывала Одилона в театре и смотрела новые представления.

Зои сошлась с Элоизой и перестала появляться на стрельбище. Они и раньше брались под столом за руки, едва заметно обменивались взглядами. Однажды я застала их в тёмном переулке целующимися. Сделала вид, что не заметила и перестала донимать расспросами. Странные отношения, но кого из нас можно назвать нормальным? Раз это заставило их глаза лучиться счастьем, то пускай!

***

Голубиную станцию я отыскала давно, в самом начале своей жизни в Эскендерии. Большое круглое здание обрамляли колонны, стены оштукатурены жёлтым, наверху открытая мансарда, усаженная крупными белыми птицами. Внутри было людно. Дюжина смотрителей-звероустов в одинаковых белых с синими узорами балахонах занимались каждый своим направлением. Они дрессировали почтовых голубей и отправляли их с посланиями, нашёптывая адреса на языке птиц. К каждому смотрителю выстраивалась очередь в несколько человек, некоторые сидели за большим круглым столом и выводили на узких полосках короткие сообщения. Скрипели перья, пахло свежими чернилами и тушью. Я направилась к прилавку, за которым стоял смотритель, отвечавший за почту в западный край Веломовии.

Он вручил мне большой лист для посланий. Я отписала отцу обо всём, что со мной приключилось, и попросила не волноваться ни о чём. Через пару недель пришёл гневный ответ с требованием возвращаться сейчас же и не доводить бедного родителя до умопомрачения, как мой непутёвый братец. Для Вейаса отыскалось парочку настолько крепких словечек, что стало ясно, что отец зол до крайности. Братец наотрез отказался жениться и удрал в Стольный. Я уже и хотела, чтобы его прибрал к рукам кто-нибудь вроде мастерицы Синкло. Хотя на таких, как Вей, где сядешь, там и слезешь. Уж мне ли не знать!

Отец давил на жалость, угрожал собрать войско и взять лабораторию Жерарда штурмом. Я написала новое письмо, где терпеливо разъяснила, что не нужно за меня беспокоиться. Я как будто замужем, уехала в замок супруга, работаю… не за вышивкой, конечно, но что-то вроде того. Никаких неприятностей, опасностей и неприличностей мне не грозит. Я делаю важное дело. Возможно, когда-нибудь о моих успехах заговорит весь орден, и отец будет гордиться мной. Написала, и будто поверила, хотя никакой даже самой малой весточки от Безликого не получила.

Я уже собиралась возвращаться, как заметила, что в боковую дверь между прилавками смотрителей постоянно заходят и выходят люди. Да там собралась нешуточная толпа! Я с трудом протиснулась между спинами. Просторная комната была битком набита: в основном женщины, старики и подростки до шестнадцати. Таращились на большие грифельные доски, исписанные именами, перебирали сложенные на столе бумаги, что-то спрашивали у дежурившего рядом смотрителя. Шёпот давил на уши, спёртый воздух — не продохнуть.

— Что здесь такое? — спросила я у стоявшей рядом миловидной смуглой сальванийки с пышными золотистыми кудрями и кошачьими изжелта-карими глазами.

— Военный вестник. Здесь сообщают имена павших Сумеречников и новости с мест сражений, — тихо ответила она. — Матери, жены, сестры, дети, старики — все приходят сюда, чтобы узнать о судьбах своих мужчин.

— О, в чьей армии столько потерь? — поинтересовалась я, стараясь скрыть внутренний трепет.

— Маршала Комри. Говорят, они наткнулись на демонскую рать гораздо большую, чем рассчитывали. И это ещё мало по сравнению с тем, что могло быть. Маршал Комри удачливый полководец, всегда обходится наименьшими потерями.

Я её уже не слушала. Как заворожённая, пошла к доскам, расталкивая толпу локтями. Я должна знать! Долго водила пальцем по списку, проговаривая про себя каждое имя, с каждым новым сердце больно ухало в живот. Думала, умру прежде, чем доберусь до конца.

Имени Микаша тут не было.

Я подошла к смотрителю и кивнула на доски:

— Это только за последний день?

— За предыдущие здесь, — он вручил мне стопку листков, и я снова стала вчитываться.

В глазах рябило от незнакомых имён. Я поблагодарила смотрителя и вернулась к сальванийке, с которой разговаривала раньше.

— Не нашла? — спросила она.

Я покачала головой.

— Подожди ещё, сейчас будут свежие вести. Я-то не очень переживаю. Мой жених лютнист, важный человек, развлекает всех, командир его бережёт, — словоохотливо рассказывала она.