Память, как услужливый официант в хорошем ресторане, который предлагает всё новые и новые блюда, подсовывала ему мельчайшие подробности, которые были такими чёткими, ясными, как если бы всё это произошло только вчера.

Он помнил всё. Даже беленькие носочки Татки с тоненькой, синенькой каёмочкой, её чёрненькие туфельки с перепоночкой, огромный белый бант.

Он привёз всё это из Германии как раз к школе. Как же она радовалась этим туфелькам, носочкам, белоснежному банту. И одела всё это к дяде Серёже, чтобы похвастаться обновами. А тот подарил ей красивый набор фломастеров и какую то необычную линейку. А Светка украсила свои волосы купленной им заколкой так, как он любил. Последние дни перед гибелью она, словно чувствуя что-то, была такой нежной, тихой, ласковой. О втором ребёнке в последнее время не заговаривала и он подумал, что она успокоилась. И так им было хорошо всегда втроём, что у Виктора снова защемило сердце.

Но воспоминания его были прерваны каким-то шумом. В глубине квартиры что-то грохнуло, видимо Елена сильно хлопнула дверью и ушла. Ничего не сказала, просто ушла. В квартире наступила звенящая тишина. Всё было кончено, теперь она точно послушается его совета и освободится от ребёнка. Эта мысль словно удар молнии пронзила его сознание:

— Нет, нет, только не это, я же второй раз убил своего ребёнка — .

Не было сил до конца осмыслить, что же произошло. Видимо, не надо было ей рассказывать всё в таких подробностях, зачем ей это всё знать, а надо было нести свою ношу до конца одному. Но в душе он знал, что не смог бы скрыть от Елены ничего того, что ей рассказал. А теперь вот стоит на балконе и чувствует, что в груди начинается жжение. Так было в Питере, когда жгло так, что он заливал эту боль водкой. Виктор стоял ещё долго на балконе прижимая к груди руку, но боль не отпускала.