— Лазутчики, — сказал Риз. — Лорд был прав, боясь за имение.

— Вряд ли, — отозвался Крил.

— Сир?

— Они приехали, изучили имение. Увидели, что охраны маловато. Увидели, что господина нет и повозок тоже.

— Отличное время напасть.

— Но они не напали, верно? Почему?

— Струсили?

Крил покачал головой. Ужас холодным кулаком сжимался в груди. — Поместье не было целью, капрал. Они не напали, потому что поезд уже выехал.

— Сир, они не посмели бы. Одно дело — вычистить отрицателей, но то, о чем вы…. Против знати, против Великого Дома… им никогда не оправдаться в глазах Матери Тьмы.

— Эта знать укрывала отрицателей в своих землях. Лорд сам сказал.

— Но, сир, мы говорим о невесте Лорда Андариста.

Крил озадаченно глянул на капрала. Риз стащил шлем, провел рукой по редким волосам. — Простите, сир, но это… У меня друзья в Легионе. Дорогие друзья. Мужчины и женщины, с которыми бился бок о бок. О чем вы говорите — те, кого я знаю, никогда бы не пошли… вы описываете преступление. Наглое убийство. Лорд Урусандер первым выследит убийц и повесит всех до одного.

— Ренегаты, — сказал Крил. — Или бандиты. Возможно, вина падет на отрицателей. Если останутся нужные признаки. Видит Бездна, они могут вовлечь и Драконуса. Обман — их оружие, каждый акт резни и хаоса заставит всех звать к строгому порядку — требовать возвращения Легиона.

— Они не стали бы, — прошептал Риз.

— Им нужно бить быстро, — продолжал Крил, — прежде чем гости из Харкенаса доберутся до места свадьбы. Не понимаешь, Риз? Разгневай братьев — нет, приведи в слепую ярость — и чьи руки начнут гражданскую войну? — Он ухватился за поводья. — В седла. Мы скачем в имение, там я передам вас кастеляну.

— А вы, сир?

— Свежего коня. Нет, двух. Я буду гнать всю ночь — сержант Агелас должна была уже появиться. Что-то случилось. Если нападающие будут ждать рассвета, я подоспею к лорду Джаэну вовремя…

— Сир, не думаете, что они следят за дорогой?

— Если поехать по другому берегу реки… есть брод…

— Знаю его, сир, но река вздулась — никто не рискует переходить, и это вполне разумно.

— Поэтому они не оставят дозорных.

— Сир, вы не должны ехать в одиночку.

— Капрал, возможно, лорд Джаэн был прав, а я во всем ошибаюсь. Нужно готовиться. Объясните все кастеляну Деларену.

— Да, сир.

Они развернули утомленных коней и съехали с холма.

Под вихрем звезд в ясном ночном небе Нарад спешился, как и весь отряд Бурсы. На поляне ожидал другой отряд Легиона, хотя и без мундиров. Из неосвещенного лагеря навстречу им вышел офицер.

Женщина была высокой и хорошо сложенной, но двигалась неровно и развязно; Нарад подумал, не пьяна ли она. Однако слова оказались резкими и четкими: — Капрал Бурса, какие ты принес новости?

— Мелкие трудности, сир. Разобрались по дороге. Однако можно быть уверенным, что никакая подмога с севера к ним не успеет. Капитан Скара Бандарис ответил моему гонцу?

— Боюсь, я задержала твоего гонца.

— Сир?

— Слишком велик риск, капрал. Я сочла благоразумным, что ни один солдат Легиона не должен попасть в Харкенас. Понимаю, тебе нужно подтверждение приказов. Тебя тревожат события, но прими слово Инфайен Менанд: мы делаем лишь то, что нужно. Эти первые мелкие кровопролития должны остановить куда большую кровь.

— Да, сир.

— Ну-ка, избавьтесь от знаков различия Легиона. Вам приготовлена запасная одежда.

Нарад был достаточно близко, чтобы расслышать разговор. Он так понял, что Инфайен Менанд — эта женщина-офицер, хотя не был уверен. Однако Нарад различил в сумраке гримасу неуверенности на лице возвращавшегося Бурсы.

— Вы слышали лейтенанта, — сказал тот. — Все к той груде одежды, и поскорее. Переодевшись, попробуйте заснуть. Задолго до рассвета мы пойдем пешими. Едим всухомятку. Ну, давайте.

Нарад вместе со всеми пошел к куче одежды. Начав рыться, обнаружил на некоторых тряпках липкие кровавые пятна.

— Рухлядь отрицателей, — пробурчала женщина рядом. — На случай, если кого из нас зарубят.

— Такого оставят позади? — спросил Нарад.

— Так бывает, Жижа.

Нараду не нравилось прозвище, которым его наградили, но он понимал: жалобы сделают только хуже. Еще одна ложь.

Женщина кинула на него взгляд. — Сказал что-то?

— Нет.

— Я рада, — буркнула она чуть слышно, выбрала куртку и встряхнула. — Четыре года голода после отставки. Однажды четверо парней из благородных поймали меня на сельской дороге. Сказали, я воняю, и чуть не утопили в реке. Смеялись и лапали меня, бросили голой в грязи. Я рисковала ради них жизнью, а они что сделали? Неправильно это, и теперь они заплатят.

Нарад уставился на нее. Другие тоже остановились но, кажется, они не успели расслышать всю историю. Наверное, у них есть свои. Списки обид, склеивающих воедино не хуже крови. «А мне изуродовал лицо ветеран Легиона, так что в Бездну вас всех». Он посмотрел на выбранную рубаху — и бросил. — Да ведь мне ничего не нужно, я и так без формы.

Женщина хохотнула. — Везунчик. Иди спать, Жижа. Убивать будем на рассвете.

Они разбили лагерь на поляне перед новыми Великими Покоями Андариста. Здание стояло молчаливо, готовое, но необитаемое. В темноте дом-клинки рассыпались охранительной цепью, а Энесдии позволили наконец вылезти из кареты. Она вспотела в плотном плаще с капюшоном, вес одеяний давил на плечи.

Было уже поздно, отец один остался у костра. Он не сводил глаз с огромного здания. Дочь подошла ближе, ощущая странную пустоту, почти испуганная тем, что случится в ближайшие дни.

— Отличный дом тебя ждет, — сказал лорд Джаэн, протягивая руку.

Она ощутила теплоту ладони, почувствовала прилив сил, но и какое-то странное томление. Вскоре она уйдет от него, и все изменится. Энесдия тотчас пожалела прошедшие годы. Хотелось бы ей носить грубую детскую одежду и бегать кругами с Крилом, хохоча и бросаясь спелыми фруктами. У него новая туника вся покрылась пятнами. Хотелось бы ощутить жаркое солнце прежних дней, оно ведь никогда не омрачалось и единым облачком… а воздух пах свободой — этот запах она не прочувствовала вовремя, а теперь не вернет никогда.

— Жаль, что я отослал его, — сказал отец.

Он уже рассказал о своих страхах за дом, но Энесдия нашла их безосновательными. Они знать, ударьте по ним — Андарист, Аномандер и Сильхас расценят это как знак войны. Легион не решится, ведь они потеряют уважение королевства, прежде всего самой Матери Тьмы. Она даже решила, что отец хитрит, преследуя какие-то свои соображения.

— Наверное, так лучше, — сказала она, отгоняя словами обиду, мерзкое ощущение, будто ее бросили — теперь, когда Крил нужен больше всех остальных! — Он был несчастен. Много недель или даже месяцев.

— Гм, — отозвался он. — Это объяснимо.

— Нет, — взвилась она.

— Любимая дочь…

— Почему он не радуется за меня? Будь наоборот, я радовалась бы за него!

— Неужели? Правда?

— Разумеется. Любовь — чудесный дар, как же иначе?

Отец промолчал.

Вскоре она нахмурилась, обдумывая его молчание. — Эгоизм, — заключила она. — Он мне как брат, а брат не может быть несчастным из-за меня.

— Да, брат не может. Но ведь Крил тебе не брат, Энесдия.

— Знаю. Но не в том дело.

— Боюсь, именно в том.

— Я не тупая, отец. Знаю, на что ты намекаешь, но это неправда. Крил не может любить ТАК — он слишком хорошо меня знает.

Джаэн кашлянул… нет, то был не кашель. Смех.

Такая реакция почему-то не рассердила ее. — Думаешь, я не знаю своего тщеславия? Ничтожности своих мыслей?

— Дочка, если ты понимаешь такие вещи, то мысли твои…

Она отмела возражения. — Кто младший из братьев Пурейк? Кому недостает дерзости? Кто первым улыбается без причины?

— Он улыбается, дочка, потому что любит.

— До меня. Когда мы увиделись в первый раз, он улыбался.

— Он любит саму жизнь, Энесдия. Вот его дар миру, и никто не считает его менее ценным, чем дары других братьев.

— Ох, я не том. Не совсем. Забудь. Слишком поздно, я устала, одежды слишком много. Но никогда не прощу Крила, что его нет.

— Неправильно, это я отослал его.

— Вряд ли он долго спорил.

— Совсем наоборот. Долго.

— И все равно ушел.

— Да, потому что не смеет мне перечить. Но думаю, теперь он понимает. Всё. Ты его наказываешь, заставляя присутствовать. Значит, Энесдия, Крил тебя чем-то обидел. И если я начинаю думать, то прихожу к выводу, к которому совсем не хотелось бы приходить за несколько дней до свадьбы.

Энесдия вдруг продрогла под всеми слоями одежды. — Не говори так, — шепнула она.

— Любишь Андариста?

— Конечно, люблю! Как можно иначе?

— Энесдия. — Он встал к ней лицом, взял за плечи. — Скажи, что я не ценю дар, которым наделила Андариста сама природа, и точно ошибешься. Такое качество я ценю превыше всех, свойственных мужчинам и женщинам. Ибо оно — большая редкость.

— А у Матери есть? Такой дар?

Отец моргнул и покачал головой. — Нет. Чему я рад, ведь иначе боль ее потери была бы невыносимой. Энесдия, скажи здесь и сейчас. Если ты не любишь жениха со всей силой, брак уничтожит его дар. Могут потребоваться десятки или сотни лет, но ты его разрушишь. Потому что любишь недостаточно.

— Отец…

— Когда кто-то любит всё на свете, когда кому-то дан дар радости… это не столь прочный доспех от горя, как ты можешь подумать. Такому вечно приходится балансировать на краю грусти — нет иного пути, ведь любить означает видеть ясно. Ясно. Андарист улыбается, понимая, что грусть крадется за ним, шаг в шаг, миг в миг. Если ранить его — тысяча малых ран равнодушия и пренебрежения — он начнет слабеть и шататься, пока горе не найдет его, прорвавшись к сердцу.

— Я его люблю, — сказала она. — Более чем достаточно, больше, чем нужно любому. Клянусь.

— Утром мы вернемся домой, дочь, и вытерпим всё, что будет.

— Сделав так, отец, я раню его в самое уязвимое место. Сделав так, я разрушу его дар и его жизнь.

Он всмотрелся в нее, и дочь поняла: он оценил правоту этих слов. Да, уже слишком поздно.

— Крил поступил благородно, Энесдия.