Назначенное время близилось. Но у нее оставались еще заботы по дому. Полки в погребе упали, залитое водой помещение заполнено гниющей пищей и мохнатыми трупиками утонувших в воде и грязи мышей. К тому же старуха-мать одной из горничных умерла — от паники, вероятно, увидев, как темная вода рвется в каморку — и отсыревшие комнаты внизу полны горя. Несчастная женщина заслуживает утешения.

И всё же она просто сидит здесь, одетая как госпожа Дома, не в элегантное, подчеркивающее женственность платье, что более подобало бы свадебной церемонии. Доспехи вычищены, кожаные ремни блестят от свежего масла. Все заклепки на месте, все сияют словно драгоценные каменья; пряжки и пластины в полном порядке. Клинок у бедра — доброе иралтанское лезвие, выкованное четыре столетия назад и прославленное верной службой, в ножнах из лакированного черного дерева с серебряной оплеткой; кончик ножен отполирован от частого прикосновения к лодыжке.

Плащ ожидает на спинке кресла — иссиня-черный, с воротником кремового оттенка. На столике новые перчатки, черная кожа с железными полосками, на раструбах переходящими в чешую. Слуги успели размять ладони и пальцы перчаток, чтобы они хорошо гнулись.

Во дворе готовился к ее появлению грум, держа под уздцы боевого коня.

В этом могут увидеть оскорбление — гнев на суровом лице Аномандера, позади него пришедший в ярость Андарист… Вздохнув, она опустила письмо на столик и встала, направившись к плащу. Накинула на плечи, застегнула воротник, взяла перчатки и вышла в приемную.

Стоявший там пожилой мужчина хромал на одну ногу, но отказывался сесть в кресло. Мальчик же, что пришел с ним, быстро заснул на диване — все еще в рванье, грязь прилипла, как вторая кожа. Она еще несколько мгновений всматривалась в мальчишку, потом поглядела на Грипа Галаса.

— Временами, — начала она, — я интересовалась, что с вами стало. Аномандер дарит верность тем, кто верен ему, а ваша верность не подлежит сомнению. Вы хорошо умели обеспечивать уединение своему хозяину и мне… в те, давние дни… пусть даже иногда вам приходилось отвлекать его отца.

Глаза Грипа чуть смягчились от воспоминаний, но он тут же опомнился. — Миледи, господин нашел мне и другие задания. Во время войн и после.

— Хозяин рисковал вашей жизнью, Грип, хотя вы заслужили почетную отставку и милый деревенский дом.

Старик скривился. — Миледи, вы описываете могилу.

Мальчишка так и не пошевелился от звуков разговора. Она снова внимательно его оглядела. — Говорите, у него при себе послание?

— Да, миледи.

— Вы знаете содержание?

— Нет, он очень осторожен.

— Уверена. Но он спит как убитый.

Грип вдруг словно стал ниже ростом. — Мы потеряли лошадь на реке. Чуть не утонули оба. Миледи, он еще не знает, но письмо в оловянной трубке не прочесть. Чернила смылись и растеклись, ничего не сделать. Но печать на пергаменте уцелела и она, вполне очевидно, из вашего имения.

— Сакуль, полагаю, — задумчиво сказала Хиш Тулла. — Он Корлас по крови?

— Так мы поняли, миледи.

— И предназначен Цитадели?

— Для попечения Детей Ночи, миледи.

— Дети, — сказала Хиш, — успели повзрослеть.

Грип промолчал.

Они лишь мимолетно встречались взглядами, но Хиш уловила в глазах Грипа что-то странное — краткие вспышки, едва заметные намеки на… что?

— Миледи, мальчик настаивал, чтобы мы первым делом нашли вас.

— Я так и поняла.

— Хотя я охотнее пошел бы к своему господину.

— Но не пошли.

— Он из знати, миледи. Моя обязанность — охранять его в пути. Он смелый, этот малыш, не жаловался на перенесенные тяготы. Но оплакивал умирающих коней.

Она метнула ему очередной испытующий взгляд и улыбнулась. — Как и сын Нимандера много лет тому назад. Ваш конь, помните? Сломал переднюю ногу, верно?

— Тому мальчишке не следовало посылать коня в столь резкий скачок, миледи.

— Ценой оказалась жизнь скакуна.

Грип отвел глаза, пожал плечами. — Его имя Орфанталь.

— Неприятное имя, — заметила она. И нахмурилась, вновь замечая странное выражение лица Грипа. — Вы хотите что-то сказать?

— Миледи?

— Я никогда не гневалась на вас. К чему стеснение? Говорите прямо.

Он опустил глаза. — Простите, миледи, но… Я рад снова вас видеть.

У нее сдавило горло. Хиш чуть не протянула руки, чтобы показать: его чувство ей вовсе не противно, она испытывает то же самое… Однако что-то ей помешало. Вместо этого она сказала: — Нога, похоже, готова под вами подломиться. Я настаиваю на вызове лекаря.

— Уже заживает, миледи.

— Упрямый старикан.

— Времени мало, если мы действительно хотим их застать.

— Разве вы не видите, что я готова? Ладно, давайте донесем неприятные новости вашему господину и как можно смелее выдержим ярость Андариста по поводу нашего военного вторжения. Тем временем мальчик отдохнет здесь.

Грип кивнул. — Полагаю, это было невезение, не попытка убийства. Мальчик мало что значит для кого бы то ни было.

— Кроме бродившей по дорогам смерти. Нежеланное дитя как символ нежеланного раздора в государстве. Лучше бы придумать ему иное имя. Идемте, пора ехать к вратам Цитадели.

Галар Барес ослеп, но ощущал присутствие Хенаральда рядом. Темнота в Палате Ночи была жгуче-холодной и странно густой, почти удушающей. Он пялился, ничего не видя, и слышал тяжкие вздохи владыки Хастов.

А через миг прозвучал женский голос, так близко, что Галар Барес ожидал ощутить ее дыхание на щеке. — Возлюбленный Первенец, к чему мое благословение?

Аномандер ответил, хотя Галар не сумел понять, откуда доносится голос: — Мать, если мы лишь твои дети, то потребности наши просты.

— Но удовлетворить их непросто, — возразила она.

— Неужели ясность не добродетель?

— Будешь говорить о добродетели, Первенец? Пол под твоими ногами вполне прочен, можешь ему доверять.

— Пока не поскользнусь, Мать.

— Думаешь, этот клинок уменьшит сомнения? Или тебе поможет мое благословение?

— Едва клинок скользнет в ножны, Мать, я получу двойное благо.

Мать Тьма замолчала на миг, потом сказала: — Владыка Хаст, что вы думаете о добродетелях?

— Я знаю многие, — отвечал Хенаральд, — но, боюсь, мысли мои незначительнее псов, что кусают коней за ноги, получая в ответ лишь удары копытами.

— Но ваши псы-мысли… быстры и увертливы?

Хенаральд крякнул, но Галар не смог понять, было ли это знаком одобрения. — Мать Тьма, могу ли я предположить здесь, что лучшие добродетели — те, что расцветают незримо?

— Мой Первый Сын, увы, ходит не по садам. По твердому камню.

— Но все ждут стука его сапог, Мать Тьма.

— Именно.

Аномандер раздраженно зашипел. — Если ты нашла новые силы, Мать, я желаю знать. Покажи или хотя бы намекни. Это твое правление, и как пустота жаждет заполниться, так все мы ожидаем исполнения веры.

— Могу лишь отступить под твоим напором, Первенец. Чем лучше понимаю дар Темноты, тем сильнее осознаю необходимость ограничения. Риск, думаю я сегодня, в сковывании того, чего нельзя сковать, в привязке к месту того, чему должно блуждать. Да, мера всякой цивилизации состоит в окончании скитаний; но при этом оканчивается и неизменность грядущего.

— Если ничто не меняется, Мать, надежда должна умереть.

— Владыка Хастов, вы назовете мир добродетелью?

Галар ощутил, как старик неловко зашевелился рядом. Наверное, меч в руках уже стал слишком тяжелым. — Мой мир — всегда мир утомления, Мать Тьма.

— Ответ старца, — сказала она без насмешки или презрения.

— Я стар, — сказал Хенаральд.

— Тогда нам нужно счесть утомление добродетелью?

— Ах, простите дерзость старику, Мать Тьма. Утомление — не добродетель. Утомление — неудача.

— Даже если она привела к миру?

— Вопрос для молодых, — сказал Хенаральд скрипуче.

— Однажды, старец Хенаральд, вы снова станете ребенком.

— Тогда и спросите снова, Мать Тьма. Когда придет время. И я дам простые ответы, коих вы так ждете, из простой жизни ребенка, в которой вопросы уплывают, а эхо требовательных голосов затихает вдали. Спросите дитя и, возможно, оно благословит вас во имя непонятного мира.

— Первый Сын, — сказала Мать Тьма, — война пришла в Куральд Галайн.

— Разреши поднять меч, Мать.

— Ради меня? Нет.

— Почему?

— Потому, дорогой сын, что я — награда. Что ты намерен защищать? Мою чистоту? Я сдала надоедливые границы. Добродетель? Эта лошадь ускакала, даже собаки не лают вслед. Святость? Я вела плотскую жизнь так недавно, что не успела забыть. И вообще готова признать, что не понимаю смысла святости. Где можно найти святое, если не в каждом из нас, и кто может найти святость в другом, если не находит в себе? Главный обман — смотреть наружу, искать где-то там и грезить о мире лучшем, нежели наш. Вечно в недоступной близости, чуть сильнее протяни руку и погладишь — и как мы тянемся, как мы жаждем! Я приз, Первенец. Тянись ко мне.

— Так ты не благословишь меч?

— Дорогой Аномандер, оружие благословляют при изготовлении. Оно ждет тебя в дрожащих ладонях лорда Хастов, для которого утомление — не мир и не добродетель. На редкость резвое дитя этот меч.

— Мать, — спросил Аномандер, — куда пропал Драконус?

— Он хочет преподнести мне дар.

— Похоже, ничего другого он не умеет.

— Я слышу недовольство, Первенец? Осторожнее. Драконус тебе не отец, так что не подобает делать его мишенью. Хотя в вас нет общей крови, но он мой и только мой. Как и ты.

— Ты заходишь слишком далеко, — проскрежетал Аномандер. — Я произношу твой титул, как велено, но ты мне не мать.

— Тогда смой темноту с кожи, Аномандер Пурейк.

Холодность тона заставила Галара Бареса задрожать. Хенаральд пыхтел рядом, словно от боли. Галар приблизился, ощутив контакт, принял меч из слабеющих рук лорда. И крякнул от неожиданности — казалось, не клинок он держит, а наковальню.

Хенаральд опустился на колени, непроизвольно содрогаясь.

Аномандер сказал: — Лишенная чистоты, забывшая о добродетели и не ведающая святого — какая же ты награда?