Семнадцать

— Рассказывал ли он о семье?

Ферен не ответила на вопрос Виля; через малое время отозвался Ринт: — Насколько помню, нет. Только о Доме Драконс. Он сделал его своим домом, а если было что-то до того, он не желал ворошить угли.

— Зачем бы? — сказал Галак. — Сержант или нет, он был нам командиром. Не вижу в неведении извинения. Нас могли лишить расположения лорда, но он не освобождал нас от уз достоинства.

— Он не меч Пограничья, — пробурчал Ринт. — Не имею желания скакать назад, в Дом Драконс, чтобы доставить обезглавленный труп. У меня новорожденный сын, хочу его увидеть.

Ферен не сводила глаз с пути впереди. Волнующиеся травы, темная линия холмов к северо-востоку. Они успели покинуть дорогу, которой ехали на запад. Если Виль с Галаком победят в споре, придется срезать наискосок, к востоку, чтобы оказаться в Абаре Делак.

Лошади устали, спеленутое тело сержанта Раскана наполняло вонью каждый порыв ветра.

— Можно сложить пирамиду на тех холмах, — предложил Ринт. — Отдать опустевшую плоть во владение Матери Тьме, совершить все нужные обряды. Никакого бесчестья. Если нужно, пошлем письмо в Дом Драконс, указав местоположение погребальных камней — если кому захочется приехать и забрать тело.

— Неужели такое письмо не расценят как оскорбление? — сказал Виль. — Не понимаю тебя, Ринт. Если не будем держаться путей вежливости, что останется?

— Мне плевать на вежливость, — рявкнул Ринт. — Считаешь ее такой важной? Вези Раскана вместе в Галаком. А я возвращаюсь домой.

— Ферен? — спросил Галак.

— Она его забрала. Ведьма украла его душу. Нет разницы, где бросить оставшееся и какие обряды сотворить. Мать Тьма не получит душу. Раскан ушел от нас.

— Ритуалы служат совести живущих, — настаивал Виль. — Моей. Твоей. Его родни.

Она передернула плечами. — Не вижу блага в пустых жестах, Виль.

Галак разочарованно зашипел. — Не нужно было вообще разделяться. Мы с тобой, Виль, твердим, будто скачем в компании старых друзей. Они же готовы нас бросить.

Все замолчали, лишь стук подков заполнял холодный полуденный воздух. Ферен прикрыла глаза, поудобнее устраиваясь и отдаваясь ритму неспешного аллюра. Вскоре придется замедлиться до шага, спустившись в долину; далекие холмы не станут ближе, родные земли за ними останутся затерянными в томлениях и боязливой неуверенности — как будто сама отдаленность способна поставить под вопрос их существования.

Есть пути презрения к миру, которые она прежде не изведывала, даже чужие рассказы считая бахвальством. Теперь же она проклинает травяные просторы. Проклинает бессмысленную ширину небес, беспечальную синеву дней и жестокое равнодушие ночей. Бесконечное завывание ветра полнит голову стонами тысяч детей, глаза болят от резких порывов.

С приходом сумерек она сгорбится рядом с остальными, костер будет дразнить ее каждым языком пламени. Она услышит смех ведьмы, потом ужасные вопли — тонут в душе, лишая удовлетворения, радости поступку брата. Нет, звуки боли преследуют ее, наполняя стыдом и унижением.

Привычное дружество пропало. Брат будет сидеть, надувшись и отводя тусклые глаза от света. Она будет говорить себе, что это прежний Ринт: брат, всегда оказывающийся рядом, чтобы защищать от жестоких поворотов судьбы. Но на деле она сомневается в прежних убеждениях и, хотя каждым жестом выказывает готовность следовать за Ринтом, ощущает какое-то отпадение. Она снова стала девочкой, но это невозможно — в чреве она несет дитя. Где- то там, в обширных пространствах, потерянно блуждает прежняя Ферен — сильная решительная женщина. Без этой женщины здешняя Ферен чувствует себя безмерно слабой и покинутой, пока брат, похоже, готов рвануться навстречу неведомой, но ужасной участи.

Она не сказала Аратану и слова на прощание; это тоже угнетает. Мало кто поверит в невинного отца, тут проще представить грубую силу; однако Ферен понимала, что вина целиком на ней, что соблазнила бы мальчишку даже без отцовского приказа.

Небо темнеет, отстраненное и соблюдающее свои нерушимые законы; смотрит на ползущих внизу слепым взором, не уделяя и мысли раненым душам, не внимая безнадежным упованиям покоя. Если жалость к себе похожа на бездонный пруд — она ползает на четвереньках, снова и снова огибая илистые берега. Сознание не имеет значения. Мудрость бесполезна. Она несет невинность в чреве, ощущая себя воровкой.

Виль подал голос: — Значит, пирамидка. Не только вы тоскуете по дому.

Она увидела, что брат молча кивает. Новая тишина после слов Виля словно затвердела вокруг. Подчинение без согласия, неохотная сдача позиций — это способно лишь ужалить. Создаются и расширяются овраги; вскоре их будет не пересечь. Она одернула себя, выпрямилась. — Благодарю вас обоих, — начала она. — Нам с братом нелегко. Мщение Ринта растянулась далеко позади, а бедняга Раскан так близок, словно мы тащим его на спинах.

Глаза Виля широко раскрылись.

Галак прокашлялся, сплюнул в сторону. — Рад избавиться от этого вкуса. Спасибо, Ферен.

Ринт внезапно вздрогнул, плача все сильнее.

Все натянули поводья. — Хватит на сегодня, — резко сказала Ферен. Соскользнув с седла, помогла спешиться брату. Он сжался вокруг своего страдания; трудно было стащить его с коня. Виль и Галак поспешили на помощь.

Ринт опустился наземь. Он качал головой, содрогаясь от рыданий. Ферен жестом велела Вилю и Галаку отойти, крепко сжала брата. — Мы бесполезная парочка, — пробормотала она нежно. Обвиним во всем родителей. И довольно.

Последний всхлип оборвался, обращаясь в смех.

Они так и сидели обнявшись. Ринт обмяк в ее руках. — Ненавижу его, — сказал он с внезапной силой. Виль с Галаком так и застыли.

— Кого? — спросила она. — Кого, Ринт?

— Драконуса. За то, что он с нами сделал… За проклятое путешествие!

— Теперь он за спиной. Мы едем домой, Ринт.

Однако брат покачал головой. Вырвался из объятий и встал. — Этого недостаточно, Ферен. Он вернется. Займет место рядом с Матерью Тьмой. Любитель использовать детей и любимых. Зло всего смелее, когда никто не стоит на пути.

— При дворе у него много врагов…

— В Бездну двор! Теперь я считаюсь среди его врагов, я буду отговаривать от нейтралитета всех погран-мечей. Консорта нужно изгнать, разбив его власть. Хочу видеть его убитым, зарезанным. Пусть имя его станет проклятием среди Тисте!

Брат стоял, трепеща — глаза широко раскрылись, но в обращенном на Ферен взоре сверкнуло железо. — Та ведьма была ему любовницей, — продолжил он, утирая слезы со щек. — Что это говорит о Драконусе? О складе его души? — Он подошел к телу Раскана, лежавшему поперек спины лошади. — Спросим сержанта? Беднягу, служившего, так сказать, под защитой своего господина? — Он рванул кожаные ремни, но узлы не поддались; тогда он за ноги стянул мертвое тело с седла, попутно сорвав мокасины, и упал под весом. Ринт выругался, столкнул с себя тело и встал, весь посерев лицом. — Спрашивайте Раскана, что он думает. О своем хозяине- лорде и женщинах, побывавших в его объятиях. Спросите Раскана об Олар, ведьме Азатенаев, которая убила его.

Ферен перевел дыхание. Сердце бешено колотилось. — Наш нейтралитет…

— Будет использован во зло! Уже используется! Мы стояли в стороне, и оттого возросли амбиции. Нейтралитет? Видите, как легко он приобретает оттенок трусости? Я буду говорить за союз с Урусандером. Перед всеми пограничными мечами. Сестра, скажи, что ты со мной! Ты несешь видимое доказательство сотворенного этот мужчиной!

— Нет.

— Бери монету и отдавай тело — так смотрит Драконус! Он ничего не уважает, Ферен. Ни твоих чувств, ни прошлых потерь, ни ран, которые останутся с тобой навсегда… Ему ничто не важно. Он хочет внучка…

— Нет! — Голос породил эхо, но каждый отзвук доносился все более плаксивым, жалким. — Ринт, послушай. Это я хотела ребенка.

— Тогда почему дала отлучить себя от его сына, едва он понял, что ты беременна?

— Чтобы спасти Аратана.

— От чего?

— От меня, дурак.

Ответ заставил его замолчать; она увидела потрясение, желание понять. И отвернулась, заново охваченная слабостью. — Это я, Ринт, шла по единственно верной тропе, равнодушная к обиженным.

— Драконус — вот кто завлек тебя в такой мир, Ферен. Ему было плевать, что ты очень ранима.

— Отрезав меня от Аратана, он спас нас обоих. Знаю, ты так не думаешь. Или не хочешь думать. Тебе хочется навредить Драконусу, как навредил Олар Этили. То же самое. Тебе хочется ударить, чтобы кто-то другой ощутил твою боль. А моя война окончена.

— Но не моя!

Она кивнула. — Вижу.

— Я ожидал, что ты будешь со мной.

Она повернулась. — Почему? Так уверен, что все делаешь ради меня? Я вот не уверена. Мне не нужно! Мне важнее вернуть прежнего брата!

Ринт словно начал крошиться перед ее глазами. Опустился наземь, закрывая руками лицо.

— Возьми нас Бездна, — сказал Виль. — Довольно. Вы, оба! Ринт, мы выслушали твои доводы, мы будем голосовать. Ферен, ты несешь дитя. Никто не ожидает, что ты выхватишь меч. Не сейчас.

Она качала головой. Бедный Виль ничего не понял, но она не могла его винить.

— Нас ждет дальняя дорога, — увещевающим тоном сказал Галак. — Утром будем на холмах, там отыщем место для тела Раскана. Красивое место, чтобы упокоить кости. Я вернусь на родину, а потом съезжу в Дом Драконс, чтобы сообщить капитану Айвису, где похоронено тело. А пока что, друзья, разобьем стоянку.

Ферен поглядела на южную равнину. Там есть путь, далекий и еле различимый, и он привел их в странные земли запада. Там лежит клочок мягкой травы, который изведал тяжесть мужчины и женщины, соединившихся в необоримом желании. Неизменное небо взирает на клочок, на след исчезающих вмятин; ветер гладит ей лицо, стирая слезы со щек, и улетает на далекий юг, и там в ночи снова взъерошит траву.

Жизнь способна далеко протянуться в прошлое, схватить кое-что и со стоном вытащить в настоящий миг. Даль может породить смирение, и посулы грядущего покажутся недостижимыми. Дитя шевельнулось в утробе, день умер, словно утонув в глухой степи — и если далекий крик прошлого донесется до нее, она встанет на колени и закроет уши руками.