— Благословите Мать, — облегченно шепнул Айвис, видя, как затрепетали ее веки.

Сендалат смотрела не него, словно не видя. Он ждал узнавания, но ничего не происходило.

— Заложница Сендалат Друкорлат, я капитан Айвис. Я возглавляю ваш эскорт к Дому Драконс.

— Она… карета…

— Нам придется покинуть дорогу, госпожа — тракт впереди годится лишь для верховой езды. Вы усидите на лошади?

Она медленно, хмуро кивнула.

— Мы подождем здесь еще немного, — сказал Айвис, помогая ей сесть и подавая плащ, чтобы предупредить смущение от полураздетого вида. — Вы перегрелись в повозке. Упали в обморок. Госпожа, мы могли вас потерять… ну и страху вы на всех нагнали.

— У меня сильное воображение, капитан.

Он смотрел, пытаясь понять смысл признания.

— Уже лучше, — выдавила она слабую улыбку. — Хочу пить.

Айвис сделал жест, и подошел солдат с фляжкой. — Не всё сразу, — посоветовал капитан.

— У вас мой ключ.

— Он давил на горло, госпожа. — Когда она оглянулась а сундук, он добавил, улыбнувшись: — Мы повесим ремни между двух всадников. Не знаю, что в этой штуке, но тяжела она чертовски. Юные дамы и их туалеты — кажется, конца не бывает краскам, духам и тому подобному. Я знаю, у меня дочь.

Взгляд Сендалат скользнул прочь — казалось, она целиком сосредоточена на фляжке. Затем в глазах появилась тревога. — Кучер…

— Отослан прочь, госпожа.

— О. А он…

— Нет. Клянусь честью.

Похоже, она готова была надавить, но сил не хватило. Женщина осунулась, словно готова была вновь потерять сознание.

Айвис принял ее вес. — Госпожа? Вам нехорошо?

— Будет лучше, — заверила она. — Так сколько ей?

— Кому?

— Вашей дочери.

— Чуть моложе вас, госпожа.

— Красивая?

— Ну, я ей отец… — Он изобразил смущенную улыбку. — Готов поспорить, ей понадобится побольше ума, чем большинству.

Сендалат протянула руку, коснувшись его плеча — так принцесса могла бы касаться коленопреклоненного подданного. — Уверена, она очень красива.

— Да, госпожа. — Он выпрямился. — Прошу простить за временную отлучку — нужно поговорить с солдатами и проследить за сундуком. Собирайтесь с силами, госпожа, и когда сможете, мы продолжим путь в Дом Драконс.

Едва он зашел за карету, Силлен приблизился и сказал: — Помоги ей Мать, если она похожа на вас. Ну, ваша дочка.

Айвис скривился. — С таким ртом, солдат, придется тебе послужить в сортире заместо дырки.

— Так точно, сир. Не знал, что у вас есть дочка, вот и всё. Это, хм… трудно соображаю, сир.

Капрал Ялад фыркнул сзади: — Ты действительно такой тупой, Силлен?

— Сделай упряжь для сундука, Силлен, — велел Айвис.

— Слушаюсь, сир.

Настоящим мужчинам не без основательного смысла даны две руки. Одна хватать, другая отметать. Гелден потерял руку, которая могла отметать и теперь, едва оказывался рядом с искушением, как тащил его к себе и торопливо поглощал.

Он обнаружил свое мрачное проклятие в глубинах дешевого вина, потом в юной невинной девушке, что жила лишь грезами о лучшей жизни. Что же, он обещал, не так ли? Ту лучшую жизнь. Но касался ее он неправильной рукой — единственной, что осталась — и оставлял только грязные пятна и синяки, марая совершенную плоть. Лучше было ее вообще не касаться.

Любовь лишена рук и ног. Не умеет убегать и хватать, не может даже тянуться, хотя пытается и пытается. Остается лежать на земле, не в силах пошевелиться и плача как брошенный ребенок — прохожие могут ее украсть; прохожие могут ее пинать до крови или сталкивать с края холма, с утеса. Могут придушить, утопить, бросить в костер, оставив одни угли и жженые кости. Могут научить, как следует желать, желать вечно, сколько бы ее ни питали. А иногда любовь — то, что волочится сзади на цепи, становясь тяжелее с каждым шагом, и когда разверзается почва, она тянет вас назад и вниз, вниз, туда, где боль нескончаема.

Будь у него две руки, он смог бы раздавить ей сердце.

Но никто ничего не понимает. Не могут вообразить, почему он вечно пьян, да и нет причин. Реальных. Ему нет нужды кидаться оправданиями — подходят пустой рукав и красивая украденная женщина — не то чтобы он ее заслуживал, но разве летящие слишком высоко не падают ниже всех? Правосудие Форулканов. Так они считали. Он хлебнул больше, нежели все другие. Его выделили; это уж точно. Его коснулся злобный бог, а теперь мерзкие служители гонятся, таясь в тенях за спиной.

Один как раз подкрался близко в узком, заваленном мусором переулке за таверной, присел в яме, четырьмя ступенями уходящей в подвал. Тихо смеется на все резоны. Зачем он здесь, почему так делает? Резоны и причины — разное дело. Причины объясняют, резоны оправдывают, хотя и плохо.

Ее отослали — он видел прокатившую по главной улице карету, даже мельком заметил лицо в грязном окне. Даже выкрикнул ее имя.

Гелден придвинул сегодняшний кувшин. Уже выпил больше, чем следовало, и Грасу не понравится выдавать второй слишком скоро. Правило — один в день. Но Гелден не может сдерживаться. Санд пропала, пропала навсегда, и эти ночи, когда он пробирался к краю усадьбы, словно пограничный разбойник, сражался с желанием найти ее, забрать прочь от бессмысленной жизни… никогда ему больше не совершать таких путешествий.

Разумеется, не ее жизнь была бессмысленной, и ночные путешествия — обман, несмотря на камни, что он оставлял в общем их тайном месте. Она их нашла; хотя бы это он знал. Нашла и унесла… наверное, в кучу отбросов у кухни…

Гелден пялился в кувшин, смотрел на грязную руку, на пять стиснувших глиняное горло пальцев. Всё подобно вину — он хватает, только чтобы оно исчезло — рука, умеющая только хватать, но ничего не умеющая удерживать надолго.

У настоящих мужчин две руки. Двумя руками они могут всё. Могут удерживать мир на подобающем расстоянии, брать лишь то, что нужно и не важно, если оно пропадет — так бывает со всеми.

Когда-то и он был таким.

В глубокой тени подвальных ступеней хохочет и хохочет его загонщик. Но ведь вся деревня хохочет, когда его видит, и на лицах написаны оправдания, которые он склонен звать причинами. Ему хватает. Похоже, и всем окружающим тоже.

Галар Барес знал, что Форулканы считали себя чистыми врагами беспорядка и хаоса. Поколения их жрецов — Ассейлов посвящали жизни созданию правил, законов цивилизованного поведения, устанавливали мир во имя порядка. Но, на взгляд Галара, они ухватились за меч не с того конца. Мир не служит порядку; порядок служит миру, и когда порядок становится богоподобным, священным и неприкосновенным, завоеванный мир кажется тюрьмой. Все ищущие свободы становятся врагами порядка, истребление врагов кладет конец миру и покою.

Он видел логику, но нельзя заставить других рассуждать так же — сила убеждения теряется, как часто бывает с логикой. Против простоты вздымается буря эмоциональных крайностей, прилив насилия под властью коронованного страха.

Решением форулканских Ассейлов стал порядок страха, мир, вечно нуждающийся в нападениях, вечно под осадой злых сил с лицами чужаков. Он вынужден был признать: в таком взгляде есть некое совершенство. Несогласным не найти опоры, так быстро их сражают, истребляя в вихре насилия. А чужаки неведомы и потому становятся вечной угрозой страху.

Их цивилизация выкована на холодной наковальне, и Тисте нашли изъян в ковке. Галар Барес видел иронию: великий командир, сокрушивший Форулканов, стал почитателем их цивилизации. Сам Галар отлично видит соблазнительные элементы, но если Урусандера притягивает, Галар отшатывается в смущении. К чему мир, если он основан на угрозе?

Лишь трусы склоняются перед порядком, а Галар отказывается жить в страхе.

Перед войной южные Пограничные Мечи были силой плохо организованной и малочисленной. Но они первые вынуждены были отвечать на вторжение Форулканов, они первыми заставили врага дрогнуть. Цена оказалась чудовищной, но Галар отлично понимал, как Легион Хастов сумел зародиться в хаосе и беспорядке битв. Не было мира при рождении, и первые годы жизни стали суровыми и жестокими.

Оружейники хастовых кузниц верили, что любое длинное лезвие содержит в сердце своем страх. Его нельзя удалить; он связан с самой жизнью оружия. Они звали это Сердечной Жилой клинка. Удалите ее, и оружие потеряет страх сломаться. Изготовление оружия стало усилением Сердечной Жилы; каждая перековка изгибала нить, свивала все сильнее, пока не появлялись узлы… есть тайны в закалке, ведомые лишь кузнецам из Хастов. Галар знал: они претендуют, будто нашли сущность нити страха, вену хаоса, что дает мечу силу. Он не сомневался в похвальбах, ибо Хасты дали Сердечной Жиле голос, звенящий то ли безумием, то ли избытком радости — звук удивительный и ужасающий, вопль закаленного железа, и нет двух одинаковых голосов, и самые громкие слывут признаком лучшего оружия.

Кузницы Дома Хастейна начали снабжать южное Пограничье перед концом войны, когда враг был уже в беспорядке, бежал перед неумолимым наступлением Легиона Урусандера. Уменьшившиеся в числе ветераны погран-мечей служили вспомогательными отрядами, участвуя во всех главных сражениях последних двух лет. Они были истощены, они почти канули в небытие.

Галар все еще вспоминает ставший легендой день Пополнения, как выехали из клубов пыли громадные фургоны, как заполнили воздух рев и стон — эти звуки потрепанные отряды погран-мечей сочли жалобами измученных волов, но тут же узнали, что жуткие звуки исходят не от скотины, но от лежащего в деревянных ящиках оружия. Помнит свой ужас, когда был призван поменять старый зазубренный меч, взяв в руку новое оружие Хастов. Оно завизжало при касании — оглушительный свист, словно когтями сдиравший кожу с костей.

Сын самого Хаста Хенаральда дал ему оружие; вопль затих, но отзвук все еще грохотал в черепе, а молодой кузнец кивнул и сказал: — Он весьма доволен твоим касанием, капитан, но помни, это ревнивый меч — мы нашли, что таковы самые сильные.