— Не знаю.

— Ты дала то, чего он просил, Ферен. Теперь он на тебя рассчитывает.

Ее взгляд был острым. — Неужели он лишь проклятый щенок, которому приказали «к ноге»?

— Только ты и можешь ответить.

— Ты мужчина. Ты в этом ничего не понимаешь.

— Неужели? Сколько должно было быть сейчас мальчику? Сколько Аратану или около того. — Он заметил эффект своих слов — ее словно бритвой по лицу резанули — и ощутил тошноту. — Сестра, прости.

Но ее глаза ужа стали мертвенно-спокойными. — Дети умирают. Матери переживают их, как и должно.

— Ферен…

— Слабость проявил отец, не я.

— Знаю… Я не хотел…

— Горе заставило его руку схватиться за нож. Самолюбие погрузило нож в собственное сердце.

— Ферен.

— Он бросил меня, когда был нужен больше всего. Я поняла, братец. Отлично всё поняла.

— Аратан не…

— Знаю! Я ли жевала весь день мертвое мясо? Я ли дошла до черной ярости? У меня был сын. Он умер. У меня был муж. Он тоже мертв. Еще у меня есть брат, который думает, будто меня знает — но знает он лишь сестру придуманную… иди же к ней, Ринт. Ее легко найти. Она скована цепями внутри твоей головы. — Она замахнулась, словно желая ударить, и он приготовился принять удар — которого не было. Еще миг, и она ушла к костру.

Ринту хотелось плакать. Вместо этого он проклял себя за глупость.

Фигура показалась на гребне дальнего берега. Массивная, высокая, в доспехах из толстой кожи, связка копий качается на плече, в руке тяжелый мешок. Голова обнажена, волосы растрепаны и почти светятся, словно позаимствовав пламя заходящего солнца. На миг помедлив, пришелец грузно зашагал к броду.

И Ринт узнал Азатеная, хотя никогда прежде не встречал.

«Единственный воин среди Азатенаев. Известный как Защитник. Хотя против кого он воевал, не смогу ответить. Полукровка Тел Акай, супруг Килмандарос.

Это Гриззин Фарл».

Вода едва достигала голенищ тяжелых сапог.

— Драконус! — проревел он. — Так ты скрываешься от всего мира? Ха, я не верил в эти сказки — и погляди на меня, толстого дурака! Но слушай — у меня есть эль!

Он подошел как муж, которому нечего бояться и нечего терять, и лишь гораздо позднее — спустя годы — Аратан понял, как одно питало другое, порождая смешанные чувства восхищения и великой жалости. Но тогда он появился на стоянке словно великан, спустившийся с некоей высочайшей горы, из атакуемой ветрами твердыни с гулкими залами и льдом у подножия деревянной двери. Владетель ее соскучился в одиночестве и возжелал компании.

Есть существа, источающие наслаждение, тяжкое как фимиам, намекающее на теплоту костра в холодной ночи. Они поощряют веселье одним взглядом, одним жестом заполняют весь мир и тем, кто оказался в их обществе, ничего не остается, как упасть в приветственные объятия.

Азатенай назвал себя Гриззином Фарлом; не ожидая, пока Драконус его представит, обошел всех. Раскана, Ринта, Аратана — когда рука сжала ладонь Аратана, сеть морщин вокруг глаз великана стала отчетливее. — Вот запястье владеющего мечом. Твой отец не забыл подготовить тебя к жизни. Ты Аратан, неподходящий сын Драконуса, потерянный скорбящей матерью. Эта ли рука вонзит нож в спину отца? Он боится, да и какой отец не стал бы?

Аратан тонул во взгляде серых глаз. — У меня нет амбиций, — пролепетал он.

— Что же, у тебя, может, и нет, но есть у других.

— Им меня никогда не найти.

Кустистые брови поднялись. — Значит, впереди жизнь в убежище?

Аратан кивнул. Остальные стояли близко и слушали, но он не мог оторвать взгляда от Гриззина Фарла.

— Трудно назвать это жизнью, — заметил великан.

— Я не особо привязан к жизни, сир. И это по мне.

Гриззин Фарл наконец отпустил его руку и повернулся к Драконусу. — Говорят, Темнота стала оружием. Против кого оно должно обратиться? Вот мой вопрос, и я желаю слышать ответ. Скажи, Драконус, зашатается ли Харкенас от моего рокового явления?

— Башни падут в пыль, — отозвался Драконус. — Женщины упадут в обморок.

— Ха! Так и должно! — Тут он нахмурился. — Два эти образа, старый друг, плохо совместимы. — Затем он поглядел на Ферен и опустился на колено: — Кто мог ожидать такой красы здесь, на краю Барефова Одиночества? В моей натуре оставлять самое лучшее напоследок. Я Гриззин Фарл, известный среди Азатенаев как Защитник, известный среди Джелеков как воин, проигравший каждую битву, проспавший все сражения и лишь улыбающийся любому вызову. Известный также среди оставшихся Джагутов как Спящий Камень — поэтический способ описать мою злосчастную летаргию. Что же, теперь я желаю слышать твое имя, чтобы навеки удержать звук твоего голоса в сердце.

Все его речи, казалось, не произвели впечатления на Ферен — только щеки покраснели. — Я Ферен, — сказала она. — Погран-меч и сестра Ринта.

— Слишком юна, — ответил Гриззин Фарл, чуть помедлив, — чтобы терять надежду. Твой голос поведал мне трагическую историю, хотя детали остались неясными. Но в потере есть боль и боль станет жалом, вечно напоминающим о потере.

Тут она отпрянула. — Я ничего тебе не открыла! — сказала Ферен хрипло.

Гриззин Фарл неспешно поднялся и раскинул руки, словно обнимая всех. — Ночью мы напьемся до вольной радости, пока не угаснет костер и звезды не сбегут от зари, мы же начнем плакать и клясться друг другу в вечной верности, прежде чем так же разбежаться. — Он поднял мешок. — Эль Тел Акаев, мастеров если не варения, то потребления. — Он помедлил и добавил: — Надеюсь, еда у вас есть. Спеша на встречу, боюсь, я всё позабыл дома.

Аратан вздрогнул, расслышав вздох отца.

Тут Гриззин Фарл улыбнулся, и всё в мире снова стало правильным.

Эль оказался крепким, немедленно ударив Аратану в голову. Вскоре после ужина, во время неприличной песни про деву Тел Акаев и старого Джагута с больным клыком, песни, исполнявшейся Азатенаем с великолепными ужимками, Аратан уснул. Раскан разбудил его наутро, принеся чашку с отваром ивовой коры и лекарственных трав; сидя и попивая чай, сын лорда заметил, что Гриззина Фарла уже нет.

Сейчас все казалось сном, смутным и пронзительным, почти горячечным. Голова болела. Аратан смотрел на землю, пока остальные снимали лагерь. Гадал, что важного было сказано ночью, и ощущал свое отсутствие как насмешку над претензиями, будто успел возмужать. Упал без памяти как мальчишка, от первой чаши, от кубка, украденного со стола и торопливо выпитого за стулом.

Хотелось бы ему больше услышать о Темноте, сделанной оружием, мечом. Ясно, что Гриззин Фарл знаком с отцом — так близко, как не удавалось еще никому, кроме разве Матери Тьмы. Какая странная история их объединила? Какие загадочные сказания сложат об их прошлом? Взгляды украдкой на Раскана, Ринта и Ферен убедили его, что ничего потрясающего сказано не было: все казались более спокойными, нежели до появления Гриззина, словно ночь эля и смеха повалила некие барьеры.

После быстрых раздумий Аратан поглядел на Ферен, поняв, что тут что-то изменилось. Некий расслабленный вид… он заметил посланную брату улыбку, небрежные слова. Казалось, изменилось все. Исчезла натянутость. Тягостный вес случая с Сагандером свалился с плеч. «Гриззин Фарл прошел между нами и ушел, но уйдя, взял с собой кое-что».

Он заметил, что на него смотрит отец. Затем Драконус подошел. — Нужно было предупредить тебя насчет эля Тел Акаев.

Аратан пожал плечами.

— Ты же едва оправился от сотрясения. Должно быть, тебя вырубило, словно от сонного зелья. Аратан, ты пропустил почти всю веселую вечеринку. — Он помедлил. — Ты мало что успел разделить.

— Он звал вас другом, — сказал Аратан болезненным, обвиняющим тоном.

Глаза отца стали отрешенными. — Он любого зовет другом, Аратан. Не обращай внимания.

Аратан сверкал глазами в спину отца. С одинокого кривого дерева донесся крик птицы. Он поглядел, не обнаружив твари среди скрюченных сучьев и темных листьев.

«Прячется — потому свободна.

Свободна улететь от всего».

Вскоре они въехали по склону и оказались на Барефовом Одиночестве, и путь вперед тянулся по волнистой равнине под ясным солнцем, и Аратан припомнил уроки Сагандера, смерть великого внутреннего моря.

Он скакал, размышляя о воде и свободе.

И тюрьмах.

К западу лежали земли Азатенаев, где обитают защитники, никого не защищающие, и мудрецы, никогда не изрекающие истин, а Тел Акаи сходят с гор разделить пьяные ночи, о которых никто не вспомнит на следующий день. Это мир загадок, и вскоре он его увидит. Мысль заставила его ощутить легкость — казалось, еще миг и он взлетит над седлом, преображаясь в птицу, раскроет крылья в поисках кривого дерева.

Но былое море впереди лишено деревьев, гребни усыпанных валунами берегов вмещают лишь травяные низины, ничего больше.

Ему не интересно вонзать отцу нож в спину — в эту широкую спину впереди, под выцветшим плащом. Никто никогда не завладеет им, словно оружием.

Гриззин Фарл сказал: мать еще жива. Живет, терзаемая горем, а значит… еще любит его. Он ее найдет и украдет.

«В мире загадок достаточно мест, где можно затаиться.

Для нас двоих.

И мы будем любить друг друга, и любовь породит мир».