Живопись — война. Искусство — война.

Коллеги отпрянули бы в ужасе от подобных заявлений. Но ведь они почти все дураки. Лишь Галлан мог бы понять. Лишь Галлан кивнул бы и даже улыбнулся. Есть так много способов вести битву. Оружием красоты, оружием раздора. Полями сражений становится открытая местность или складки занавеса. Линии сопротивления, пятна засад, атаки цвета, отступление в перспективу. Так много способов сражаться, но любая победа кажется поражением — у него ведь нет власти над чужими глазами, и если искусство и способно осаждать души чужака, то лишь слепым штурмом невидимых валов.

Портрет Урусандера — перед которым он ныне сидит, пока мерцают и гаснут последние ночные свечи — запечатлел все раны Кедаспелы. Но кто заметит? Никто, даже Галлан. Нужно учиться скрывать ущерб. Глаз ублаженный — глаз соблазненный.

И Урусандер, действительно, весьма ублажен.

Он закончил. Уедет с рассветом. «Я написал мужчину, достойного стать Ей мужем. Они увидят его силу, решительную цельность, ибо это лежит на поверхности. Они не увидят скрытой стороны — жестокости под силой, холодной гордыни под суровой решимостью. Клинка осуждения, крепко сжатого рукой цельности.

В его позе увидят дисциплину солдата, готовность безропотно нести бремя. Но не заметят отмерших чувств или неразумных надежд.

Оттенки скажут о теплоте, но без намека на скрытый металл. Видя, они ничего не поймут о сплаве железа и огня и о том, что он сулит.

Моя сила велика, мой талант неоспорим, видение верно и надежно. Но я охвачен мучениями. Есть лишь один бог, и имя ему — красота. Есть лишь один культ, и это любовь. Нам даден лишь один мир, но мы изуродовали его до неузнаваемости.

Искусство — язык измученных, но мир слеп, вечно слеп.

Урусандер, я вижу тебя — вижу твое лицо — в гаснущем свете, и ты пугаешь меня до глубин души».

— Не отужинаете со мной на исходе ночи?

Вздрогнув, он не сразу обернулся к лорду Урусандеру. — На миг, владыка, когда вы заговорили, мне помнилось — рот на портрете изрекает слова. Очень… тревожно.

— Воображаю, да. Вы создали верное подобие.

Кедаспела кивнул.

— Сделаете копию для себя, для Зала?

— Нет, лорд. Это сделают художники Цитадели. Их выбирают специально за умение подражать. Когда они закончат, полотно вернется к вам — сюда или туда, где вы будете пребывать.

Урусандер ответил не сразу. Он не спеша подошел к Кедаспеле, задумчиво глядя на портрет. — Где я буду. Похоже, что я недоволен нынешним обиталищем?

— Я ничего подобного не сказал, лорд.

— Нет, не сказали. Однако, — он взмахнул рукой, — вы желали бы увидеть меня в… ином месте.

Тихий колокол возвестил ужин, но мужчины не пошевелились. — Лорд, это ваш портрет руки Кедаспелы, отвергнувшего сотню подробных предложений.

— Так много?

— Отвергнутые не хвастаются неудачей, лорд.

— Да, полагаю, они не стали бы. Очень хорошо… Почему же вы приняли мое предложение?

— Я подумал.

— Замечательно. Не поведаете ли, о чем?

— Если кто и сможет предотвратить гражданскую войну, — он кивнул в сторону портрета, — то этот муж.

Урусандер хрипло вздохнул. Слова его окрасились недовольством: — Какое безумие! Если знать отвергает Консорта, она тем самым должна бросить вызов Матери Тьме!

— Они не посмеют. Но это не усмиряет их негодования — они будут колоть и рубить исподтишка, в соответствии с мерой своей смелости и мужества.

— Вы выказываете мало почтения к своей родне, Кедаспела.

— Я написал лица слишком многих, лорд. Приглашаю вас в гнусную галерею злобы, греха и самолюбия. Лучшие мои работы, свидетельства гениальности.

— Вы всегда рисуете то, что увидели, Кедаспела?

— Не всегда, — признался он. — Иногда я рисую то, чего боюсь. Все эти лица — величайшие из народа Тисте, в том числе вы… Думаете, они отражают себя самих? Увы, в них не в меньшей степени отражен и я.

— Я не упрекну вас, — отозвался Урусандер. — Так, должно быть, со всеми художниками.

Кедаспела пожал плечами. — Художник обыкновенно плохо скрывается в работах, выдавая себя пороками мастерства. Вот исповедь некомпетентности. Но я не таков. Выданное мною в работах распознать гораздо труднее. Предупреждаю ваше любопытство, лорд: нет, я не хотел бы объяснять подробнее.

— Подозреваю, имитаторы Цитадели не сумеют отразить то, что вы поймали здесь.

— Полагаю, лорд, вы правы.

Урусандер хмыкнул: — Польщен. Идемте же, присоединитесь к моей поздней трапезе. Кажется, скоро вам быть на свадьбе?

Кедаспела встал. — Да, лорд. Моя сестра.

Они вышли из кабинета.

— Андарист всем хорош, Кедаспела.

— Не стану возражать, — ответил он, радуясь легкости, с которой слова слетели с губ.

— Ваша сестра стала прекрасной женщиной, так мне передают.

— Она именно такова, лорд…

Иные страшатся одиночества, но Крил к таким персонам не относился. Он сидел на коне, вокруг простирались голые холмы, теплый ветер ласкал траву, словно дыхание довольного бога. Рядом с грудой валунов неподалеку лежали рассыпанные кости, на одном из камней покоился разбитый череп самца эскеллы. Убит охотниками много лет назад; торчащие рога — триумф убийства.

На взгляд Крила, это было до крайности пустым триумфом. Древняя традиция охот стала высоким знаменем благородства, раскрасилась в цвета мужества, терпения и ловкости. Вы словно сжимаете рукой сердце земли, и пусть ваша рука скользит по крови! Вызов, состязание в уме между Тисте и зверем — хотя, по совести, это редко бывает состязанием. Разумеется, охота ради пропитания — естественный и нужный инстинкт, но прагматическая нужда породила формы, далеко превзошедшие смысл. Охота стала ныне ритуалом перехода, тогда как нужда давно отступила.

Крил удивлялся, почему столь многие мужчины и женщины год за годом стремятся повторять ритуалы, словно будучи пойманными в момент перехода от детства к взрослости. Он отлично понимал возбуждение погони, сладкое торжество побед, но для него это не стало причиной охотиться. А вот для многих стало.

«Неужели охота есть подготовка к войне? Кровь, вопли убиваемых… жестокое наше наслаждение болью? Какого мерзкого ядра касаемся мы в эти мгновения? Почему этот вкус нам вовсе не горек?»

Он не заметил даже следов живой эскеллы, хотя далеко отъехал от Дома Энес, от грустного Джаэна и его возбужденной дочери, далеко от мира свадеб, заложников и нарастающих трений в среде знати — но даже здесь, в холмах под огромным небом, сородичи нашли его трофеями смерти.

Годы назад, еще будучи слишком юным, погруженным в мечты, он воображал, как отправляется на поиски нового мира, без Тисте, без цивилизации, где можно жить одному, свободно… нет, возможно, не одному, он видел рядом ЕЕ, спутницу в великом приключении. Мир этот казался прошлым, но прошлым, которое не лицезрел ни один Тисте, и потому невинным. Он видел в себе жертву, не хищника; он как бы срывал шкуру наглого убийцы, и тогда приходил трепет страха.

В моменты слабости Крил все еще томился по месту, где простой и понятный риск стоит свободы, где он уезжает из имения — как на этот раз — в дикие земли (насколько такие еще остаются) ради поиска… не эскелл или их следов, не волков горных и равнинных, не зайцев и ястребов — но ради прошлого. Хотя знал, что прошлое мертво. Еще хуже, что такого прошлого не было у него и его народа, а значит, его не дано отыскать никогда.

Его подготовили к войне, как и дали навыки охоты. Эти умения считались необходимыми для взрослого. Ну не грустно ли?

Уши коня дернулись и запрядали. Крил привстал в стременах, вглядываясь в горизонт впереди.

Группа всадников показалась с севера. Их вид его удивил. Он понял, что это Тисте, в доспехах, но шлемы пристегнуты к седлам.

Единственное поселение, которое можно назвать ближним, это Оплот Седис — три дня пути на северо-запад. Всадникам пришлось пересечь Младшую Дорсан Рил — трудная задача в любое время года, хотя проще было бы скакать по речной дороге мимо Дома Драконс и далее к Харкенасу. К чему рискованная переправа, если южнее манят надежные мосты?

Крил лихорадочно пытался вспомнить, кто обитает в Оплоте Седис. Крепость построили перед войной с Джелеками. Там постоянно размещался гарнизон — с недавних пор стали ожидать возобновления рейдов побежденных Джелеков.

Всадники приближались без особенной спешки; похоже, они вели за собой десятка два пеших.

Заставив коня повернуться навстречу прибывшим, Крил чуть помедлил — и поскакал к ним. Приближаясь, он различил, что пешком за всадниками идут дети. Что еще удивительнее, дети Джелеков.

Он не видел, чтобы пленных связывали цепи; каждый ребенок был нагружен тюком — вероятно, с личными пожитками.

Отряд Тисте включал два десятка рядовых, сержанта и капитана, что ехал впереди. Мужчина внимательно вглядывался в Крила, словно старался заметить нечто особенное. Очевидно, ничего не обнаружил — взор стал рассеянным, рука поднялась, останавливая подчиненных.

— Далеко заехал, — сказал капитан — Везешь послание в Оплот Седис?

Крил покачал головой. — Нет, сир. Для этого я должен быть по ту сторону реки.

— Так что заставило знатного юношу блуждать в холмах?

Похоже, капитан решил игнорировать намек на то, что все они находились на неподходящем берегу. Крил пожал плечами: — Я Крил Дюрав, заложник…

— Дома Энес. — Тощее обветренное лицо капитана расплылось в улыбке. — Смею догадаться, ты сбежал от бешеных приготовлений к свадьбе?

— Простите?..

Мужчина рассмеялся. — Я капитан Скара Бандарис, Крил. Еду на юг с двойной целью. — Он указал на детей Джелеков. — Первая — понять, что делать с первой стайкой заложников. А мы-то думали, Джелеки не отдадут ни одного ребенка, не проиграв новую войну. Вообрази наше удивление.

— А вторая причина, сир?

— Ну как? Присутствовать на церемонии. Мне так приятно знать, что Андарист стоит на пороге брачного благословения. Ну, сопроводишь нас к Дому Энес? Хотелось бы послушать о милой дочке Джаэна, с которой ты жил бок о бок столько лет.