Боги и богини тоже в своих комнатах. Она почти могла их видеть — стоят у высоких окон, выглядывают, грезя о лучших местах, лучших временах, лучших жизнях. Как у кукол, их глаза устремлены в широкие дали и ничто более близкое не заставит их пошевелиться. Ни на миг.

Но теперь ее одолевают более странные воспоминания. Комната в башне, мертвые мухи на каменной решетке оконного проема, на выгоревших стекляшках, словно в бешеной жажде бегства они забили себя до смерти, пытаясь коснуться недостижимого света. Не нужно было убирать с окна паутину, потому что пауки умело кормятся безрассудными мухами.

Не есть ли будущее лишь череда миров, в которых мы жаждем жить? Каждый недосягаем, но чистый свет и чудные виды разворачиваются без конца. И вправду ли бешеная жажда и отчаяние столь различны?

Казалось, они поднимались половину дня, но тропа впереди так и вилась вверх. Огонь пылал в мышцах ног, заставляя думать о торфяных пожарах — некое воспоминание детства о месте, где лес умер так давно, что сгнил на земле слой за слоем, и все пропитано водой цвета ржавчины. Она вспомнила груды шкур, вынимаемых из прудов, каменные грузила на перепутанных черных веревках. Вспомнила жесткие волосы внутри — день был холодным и воздух кишел мошкарой — сверкнули ножи, рассекая связки, и шкуры рассыпались…

Столь внезапно пришедшие воспоминания заставили Корию встать на месте.

Шкуры Джелеков.

Очевидно, От ощутил ее отсутствие, ибо повернулся и сошел вниз.

— Учитель, — сказала она, — расскажите о первых встречах Джелеков и моего народа.

Выражение лица Джагута наполнило ее тоской.

Когда он не стал отвечать, она продолжила тоном тусклым, но упрямым: — Я кое-что вспомнила, учитель. Мы ничего не понимали в Солтейкенах, верно? Огромные волки, которых мы убивали, оказались на деле народом. Мы убивали их. Охотились за ними, ведь наши души так жаждут охоты. — Ей захотелось сплюнуть при последнем слове, однако оно упало столь же безжизненно, как и все прочие. — Мы срезали шкуры с трупов и дубили в болотах.

От жестом велел ей идти, и они зашагали снова. — Происхождение Джелеков — загадка, заложница. Перетекая в двуногую форму, они имеют некое сходство с Бегущими-за-Псами с дальнего юга. Может, лица более звероподобны, но едва ли это должно удивлять — морозный мир севера суров к своим жителям.

— Бегущие-за-Псами общаются с ними?

— На юге ныне живут Жекки. Возможно, они общаются.

— Мы охотились на них. Забавы ради.

— Таково наследие самых разумных существ — время от времени наслаждаться резней, — ответил От. — Так мы играем в богов. Лжем самим себе, создав иллюзию всемогущества. Одна лишь мера есть для мудрости народа, и это умение удержать руку. Не сумей ограничить себя, и убийство выглянет из глаз, и все твои претензии на цивилизованность прозвучат пусто.

— Такое наследство есть и среди Джагутов?

— Настало время, Кория, когда Джагуты перестали шагать вперед.

Тут на нее напала легкая дрожь, словно он коснулся ее недавних раздумий, отлично всё понимая.

— И тогда перед нами предстал выбор, — продолжал От. — Продолжить путь вперед или развернуться, открыв благо возвращения по недавнему пути. Мы стояли на месте, споря сотни лет, и наконец, во взаимном и вполне заслуженном отвращении каждый выбрал путь по себе.

— Так окончилась ваша цивилизация.

— Ну, ее вообще почти не было. Да и мало у кого… Итак, ты нашла мрачное воспоминание и готова его мусолить? Пора принимать важное решение. Выплюнешь или проглотишь?

— Я уйду от цивилизации.

— Не сможешь, она внутри тебя.

— Но не внутри вас? — требовательно спросила она.

— Не глупи, Кория, — сказал он, и голос приплыл, тихий, как шелест ножа о точильный камень. — Ты видела мой набор оружия. Почти все аргументы железа — для споров цивилизации. Какие краски мы наложим на лица? Под каким именем явимся? Перед какими богами должны склониться? Тебе ли отвечать на эти вопросы за меня? Я взял секиру, чтобы защищать свою вольность — но знай: отзвуки этих чувств ты будешь слышать эпоха за эпохой.

Она фыркнула: — Воображаете, я проживу целые эпохи, учитель?

— Дитя, ты будешь жить вечно.

— Убеждение ребенка!

— И кошмар взрослого, — отбрил он.

— Хотели бы, чтобы я не взрослела? Или счастливы, воображая мои вечные кошмары?

— Выбор за тобой, Кория. Выплюнь или проглоти.

— Я вам не верю. Не буду я жить вечно. Никто не вечен, даже боги.

— И что ты знаешь о богах?

— Ничего. «Всё. Я стояла с ними у окна. Во тьме сундука глаза ничего не видят, но не знают об этом». Она могла бы перед уходом вынуть кукол. Посадить рядком у окна, между мертвых мух, и прижать плоские лица к грязным стеклам. Могла бы приказать им увидеть все, что можно увидеть.

Но, хотя она была некогда богиней, но не такой жестокой.

«Мы не мухи».

Однажды она пришла к окну, чтобы увидеть: мухи пропали. Солнечное тепло вернуло всех к жизни. Тот день стал самым страшным днем детства.

«Нужно было скормить их паукам. Если бы я не смела их жилища… В этом месте…» — Я многое начала вспоминать, — сказала она вслух.

От хмыкнул, не поворачивая головы и не сбавляя шага. — И это твои воспоминания?

— Думаю, да. Чьи же еще?

— Еще нужно понять, заложница. Но начало положено.

«Майхиб. Сосуд. Желающий наполниться. Сундук с куклами. Тянись же быстрее! Выбери одну ради самой жизни — выбери одну!»

Ее осадило другое воспоминание, но явно не настоящее. Она была вне башни, висела в горячем полуденном воздухе. Перед ней было окно, сквозь серое стекло она увидела ряды и ряды лиц. Она плыла, всматриваясь в них, удивляясь унылым выражениям.

«Ну, теперь я, кажется, знаю, на что смотрят боги и богини».

Драгоценные камни скрипели и ломались под ногами. Она вообразила себя старой, сломленной и согбенной, и в руках все золото, серебро и самоцветы мира, а в сердце жадное желание… она знала, что отдала бы всё ради… ради одной детской мечты.

Дети умирают. Ферен не отпускала этих слов из разума, спеленутая и сжавшаяся в горьких объятиях. Иные выпадают из утробы с закрытыми глазами, и теплота крови на лицах — лишь злая насмешка. Они исторгаются в волнах боли, только чтобы недвижно улечься в мокрых ладонях. Ни одна женщина такого не заслуживает. Для других отмерена пригоршня лет, которые лишь потом кажутся короткими — крики голода, хватка маленьких рук, сияющие глаза — кажется, они мудры, знают нечто невыразимое… А затем однажды глаза смотрят из-под приспущенных век, но не видят ничего.

Неудача жестока. Судьба привыкла входить в опустевшие комнаты с непринужденностью завзятой мошенницы. Дети умирают. Для чужих ушей сетования матерей звучат скучно. Все отворачиваются и смотрят в землю, или усердно изучают горизонт, словно там есть чему меняться.

Она помнила выражение лица Ринта, любимого брата, и уже научилась понимать, что оно означает. Помнила старух, хлопотавших с деловитым видом и не желавших встречать ее взгляд. Помнила свою ярость при звуке детского смеха, и как кто-то кричал на детей, заставляя замолчать. Не то чтобы смерть была редкой гостьей… Она всегда крадется рядом, холодная словно тень. Нет, грубая правда в том, что мир бьет душу, пока не согнет кости и не разорвет сердце.

Тогда она сбежала, и все прошедшие годы ощущаются как один день — ушиб горя свеж под кожей, и отзвуки бесчувственного смеха звенят в ушах.

Они странствовали по Барефову Одиночеству, и каждую ночь она брала в постель юношу, бастарда Драконуса, и говорила себе: только потому, что лорд приказал. Однако встречать взгляд брата становилось все труднее. Аратан изливал в нее семя два, три раза за ночь, и у нее не было ничего, чтобы предотвратить возможное; она ничего не сделала и в ночь, когда возлегла с Гриззином Фарлом. Хотя бы тут было оправдание — она была пьяной, ей владело нечто беспутное, жажда помчаться навстречу судьбе, утонуть в жестоких последствиях.

Своего будущего она не страшилась, ибо утонуть в болоте собственных поступков означает тешить иллюзию контроля. Но она притязает на принадлежащее другим — на годы впереди, на жизни, которые они вынуждены будут вести. Потерявшие ребенка матери бывают одержимы жаждой опекать, и такова будет участь Ферен, ведь дитя ее ждут пожизненные страдания. Аратан может породить бастарда, став отражением отца, и обратятся ни них обоих суровые и непрощающие взоры совести. Брат, вновь обезоруженный, сбежит от роли любящего дядюшки, уязвленный жалом свежей потери.

Аратан в возрасте, в котором мог бы быть ее сын — юноша, падающий под гнетом мира. Таковы все юноши. Он не ее сын, но сможет сделать ей сына. Да, она была уверена, что сможет. Брат сумел узреть странный, зловещий узел ее разума, смешение судеб, одной пустой, другой быстро наполняющейся. Она уверена.

Одно дело пользоваться ради удовольствия. Совсем другое — просто использовать. Она учила Аратана искусству любовных игр, шептала о благодарности его будущих женщин. Но что это будут за женщины, кто станет благодарить Ферен за всё, что она дала их любовнику? Где он найдет женщин — хрупкий сын-ублюдок, которого вскоре бросят среди Азатенаев? Не ей решать этот вопрос, разумеется; она часто напоминала себе это, но без толку. Он станет таким, каким она его сделает; он сделает ей то, чего могло не быть. Сына. И тогда, в темноте и поту, она погладит его волосы, сложит руки в кулаки — мягкие пальцы без ногтей — и сожмет своими ладонями, воображая в летучем, смешанном с чувством вины экстазе, что руки мальчишки становятся меньше, как будто она может силой превратить их в ручки младенца.

В женщинах есть особого рода дерзость. Раздвинуть ноги означает пригласить, а приглашение влечет сдачу в плен. Каждую ночь привкус этой сдачи превращается во влекущее зелье. Брат, наверное, видит, и он прав, что боится. Женщина, готовая на всё — женщина опасная.