— Скорблю по тебе и твоему печальному опыту, Гриззин Фарл. Еще сильнее скорблю, что вынужден выслушивать твои воспоминания.

— Лишь бы не расплакаться. На, пусть горло твое онемеет, чтобы слова наши вылетали без боли.

Каладан выпил и отдал кувшин. — Первый Сын Тьмы связал меня клятвой, как и я его, создавая брачный камень для его брата.

— Это ненадолго.

— Что, брак?

— Клятва.

— Почему ты так?

— Ну, думаю, вас освободит ложь. Иначе могу ли я называться твоим братом? Вряд ли. Бутыль опустела. Не найдешь ли еще?

— Далеко ты забежал ради зайца, Гриззин.

— Или так, или выдирать сорняки вокруг дома. Под критическим взором, мрачным и скучающим. Нет, меня обуяло любопытство — я хотел бы увидеть темный сад этой темной женщины. Есть ли там сорняки или нет?

— Думаешь, Драконус не встанет на пути?

— Ах. Однако он весьма далеко позади меня и далеко впереди тебя. Как раз пока мы беседуем…

— Он странствует среди Азатенаев? Я удивлен, учитывая напряженность в Харкенасе.

— Думаю, он решил спрятать незаконного сына.

— Есть и другие резоны.

Гриззин Фарл поднял густые брови: — Ты намекаешь на тайное знание. На, пей больше.

— Тисте многое вкладывают в жесты, — пояснил Каладан, возвращая кувшин. — Они готовы из каждого действия сделать символ, и пусть мир прогнется, застигнутый тяжестью. Так возводятся многие стены, запираются многие двери, толкования превращают королевство в лабиринт для обитателей.

— Лабиринты меня не пугают. Я умею загонять зайцев.

— Значит, готов выполоть ее сорняки? Разве она не определилась с предложением?

— Ха! Посмотри на меня, друг, с позиции знатной женщины! Видишь златые волосы? Яркие беспокойные глаза? Суровую уверенность манер? Я загадка, соблазн тщательно сокрытых глубин. Коснись меня — посыплются самоцветы и жемчуга; встань слишком близко — одуреешь от сладкого аромата и упадешь прямо в руки! Мои дарования, друг, не зависят от роста и ширины плеч; не зависят от веса и телесной крепости. Я мог бы быть не больше белки, а женщины все равно падали бы, как жучки за край тарелки!

— Отличная речь, Гриззин.

Гриззин кивнул. — Много практики, — сказал он, — но доныне без слушателей. Я сменил бы манеру, не будь уверен, что курс выбран верно.

— Похоже, время для третьего кувшина.

— Да. Тоска меня манила, не дождалась и сама подошла. Такая влекущая, такая понимающая. Будь мои глаза яснее, мой разум сильнее, я нашел бы способ выпить и забыться.

— Я мало знаю об этом Аномандере Рейке.

— Тогда я побеспокою его ради тебя. Расскажу все, что следует, и ты поймешь, кто на другом конце цепи, и будет ли звеньев слишком мало или бессчетно много — это я тоже открою.

— В нем есть уверенность, это очевидно, — сказал Бруд. — Тут не только дарованный титул и близость к Матери Тьме. Он наделен чем-то определенным, но и весьма глубоким. Он, я думаю, муж, склонный к насилию, но не склонный подчиняться своему насилию.

— Самобичеватель, значит. Вижу, мой энтузиазм вянет на глазах.

— Поклялся, что не втянет меня в их гражданскую войну.

— Война — дело решенное?

Каладан Бруд пожал плечами: — Их поколение вкусило крови, а когда слабеет ужас, появляется тоска по прошлому. На войне всё просто, и в том есть притягательность. Кто из нас рад смущению и неуверенности?

Гриззин Фарл некоторое время обдумывал сказанное. Потом потряс головой. — Значит, верно заявляли Джагуты? В обществе находим мы семена саморазрушения?

— Может быть. Но они упустили самое важное. Именно отсутствие общества ведет к разрушению. Когда утеряно согласие, когда кончены споры и противостоящие стороны видят уже не сородичей, братьев и сестер, а чужаков… тогда становятся возможными все виды жестокости.

— Ты швырнул острые камни на дорогу моих раздумий, старый друг. Мать Тьма желает такого распада?

— Я склонен думать, что нет. Но она обитает в темноте.

— Вино кончилось. Остался лишь кислый запах. Пьянство претендует на решительность. Но я предпочитаю вздыхать и наслаждаться ленивыми раздумьями. Вернешься домой, Каладан? Ах, не думаю. К’рул зачал дитя, и сама земля хранит память о крике рождения. Ты будешь пить кровь К’рула?

Бруд хмыкнул, не сводя глаз с гаснущего костра. — Нет нужды. Как ты и сказал, дитя рождено и вскоре породит много своих детей.

— Ты не считаешь его неосмотрительным?

— Все расчеты, Гриззин, уже не важны. Дело сделано.

— Я тут предположил, — бросил Гриззин Фарл, — что Драконус странствует, обуянный лихорадкой гнева.

Бруд поднял острый взор. — И?

— Некоторое время кровавил ноги на его пути. Но… мы встретились ночью, потом я обдумал ту встречу, глядя с разных углов, и счел, что страхи мои не обоснованы. Он равнодушен к К’рулу. Им движет что-то гораздо более отчаянное.

Бруд кивнул. — Любовь на такое способна.

— Наверное, судя по острым углам замечания, тебе кажется, что я сбежал от любимой жены и беспутного сынка. Мне это очень обидно, я готов выхватить оружие и сразиться против тебя.

— Значит, ты опьянел сильнее моих чаяний.

— Да, и я также ненавижу уродливые истины.

— Почти у всех истин уродливое лицо, дружище. Но я говорил о Драконусе.

Гриззин вздохнул. — Вина громко вопиет в самые неподходящие мгновения. Пьяница и дурак — вино уже гремит о стенки черепа, я проклинаю тебя и хитрость, к которой ты налил меня ядом Тисте.

— Лучше тебя, чем твою жену.

— Все друзья так говорят. К утру я проголодаюсь — еды не оставишь?

— Ты ничего не взял с собой? — Каладан Бруд вздохнул.

— У меня есть котелок, — возразил Гриззин.

— Сам за тобой из дома вылетел?

— Да, желая заменить голову на плечах. Давным-давно она поклялась не носить клинка, дубинки или железного копья. Но сделала руки смертельным оружием, и опаснее лишь ее характер. Иногда руки хватают что-то, подходящее ситуации. Но, видишь ли, я изучил ее привычки и был осторожен в отступлении.

— А какой повод в этот раз?

Гриззин уронил голову, охватил ладонями. — Я зашел слишком далеко. Изгнал мальчика.

— Уверен, причина была.

— Он попал под влияние моего первенца, Эрастраса.

— В Сечуле Лате всегда было что-то от безвольного приверженца, — сказал Бруд. — А Эрастрас амбициозен и готов стать властелином хотя бы мусорной кучи.

— Сетч слаб, это верно. Эти двое вышли из одних чресел… у меня мешочек съеживается от одной мысли.

— Исправь этот дефект прежде, чем обнажишься перед Матерью Тьмой.

— Столь за многое буду я благодарен темноте, ее окружившей. Ну, слова мои смелы, как оружие, но мысли стесняются своей бессмысленности. Я пьян и уныл, один остался путь отступления — бесчувственный сон. Доброй ночи, дружище. Когда встретимся снова, это будет эль Тел Акаев, и дар будет в моих руках.

— Уже мечтаешь о мщении.

— Да, и с удовольствием.

— Это почти нас убило, — пропыхтел Сечул Лат. Его правая рука беспомощно болталась, сломанная не менее чем в двух местах. Он склонился как можно ниже и сплюнул кровь и слизь, что оказалось приятнее, нежели сглатывать — так он поступал со времени смерти упрямой женщины. Вкус во рту напоминал о насилии и диком страхе, и в животе стало тяжело. — И я еще сомневаюсь.

Эрастрас, стоявший неподалеку на коленях, замотал глубокую рану на бедре и взглянул назад, на блестящую тропу. — Я был прав. Они идут. Кровь Тисте течет в ней беспорочно.

— Как это сработает, Эрастрас? Я еще не уверен… — Сечул Лат посмотрел на труп. — Бездна подлая, ее было трудно убить!

— Они такие, — согласился Эрастрас. — Но эта кровь — видишь поток на тропе? Видишь, как она поглощает каменья, бриллианты и золото, всю нашу краденую добычу? В этом сила.

— Но не сила Азатенаев.

Эрастрас фыркнул и тут же начал вытирать кровь под носом. — Мы не единственные стихийные силы в творении, Сетч. Я, однако, ощущаю, что пролитая нами сила отчасти питаема негодованием. Все равно. Она могущественна.

— Я же ощущаю, — сказал Сечул Лат, озираясь, — что это место не для нас.

— Мать Тьма смеет провозглашать его своим, — оскалился Эрастрас. — Мать Тьма — словно она способна заявить права на все царство! Какая наглость! Погляди вниз, Сетч — что видишь?

— Вижу Хаос, Эрастрас. Бесконечный шторм.

— Мы сделали это место ловушкой. Пусть сохранит имя на языке Тисте. Останется Шпилем Андиев — едва ли это дает права обладания. Наше деяние лишило его чистоты. Не один К’рул понимает эффект крови.

— Так ты твердишь. Однако я сомневаюсь, что ты точно знаешь, что же мы творим.

— Наверное, ТЫ не знаешь, хотя, возьми меня Бездна, я уже устал повторять. Я знаю, Сетч, а тебе нужно попросту верить мне. К’рул готов отдать силу любому, кто захочет. Свободно. Но тем самым он принижает ее ценность. Нарушает правильный порядок вещей. Мы превзойдем его, Сетч. Превзойдем. — Он шевельнулся, опираясь о валун. — Времени мало. Они близятся, Джагут и его заложница-Тисте. Слушай. Мать Тьма понимает исключительность силы, хотя тянется слишком далеко, показывая чрезмерную алчность. Нам нужно втянуть ее в драку. Пробудить к угрозе, которую таят его новые Садки — всем нам. Важно, чтобы она противостояла им и тем отвлекала внимание К’рула. Отвлекшись, он не увидит нас и, разумеется, не поймет наших намерений, пока не станет поздно. — Он поднял взор на Сечула. — Вот, я рассказал еще раз. И вижу разочарование в твоих глазах. Теперь что?

— Чувствую себя глупым. Скорее тупым, как ты сказал бы. Где же тонкость?

— Я сдаю ничтожные тайны, Сетч, чтобы лучше хранить важные. Подумай о «тяни-толкай», если угодно. Изучи возможности, помысли наслаждение обманом.

Сечул Лат изучал Эрастраса — лежащего у валуна, избитого до полусмерти. — Ты действительно так умен, как тебе кажется?

Эрастрас засмеялся: — Ох, Сетч, едва ли это важно. Достаточно подозрений, ибо почва воображения плодородна. Пусть другие заполнят пробелы моего ума и сделают меня гением.

— Сомневаюсь в правдивости твоих речей.

— Как же еще. Ну, помоги мне встать. Пора уйти.