Дыхание Раскана рядом с Ферен было хриплым и быстрым. — Она коснулась тебя, Ринт.

— Да, хотя я понял не сразу. Или понял, но спрятался от правды. Неведомое всегда нас тревожит, но признаваться в этом неприятно, ведь мы показываем свое невежество.

— Лучше невежество, чем это!

Едва Раскан произнес вымученное согласие, подошел Аратан. Встал в нескольких шагах от костра. Ферен видела, что он не хочет на нее смотреть. К ее облегчению, ведь единственный взгляд в его сторону словно застрял острым ножом в сердце. Она ощутила, что взгляд притягивается к мерцающему пламени, и торопливо отвернулась в сторону темной ночи.

«Лучше невежество, чем это! Он словно произносил священные слова. Так и есть. Слова, преследующие нас, похоже, всю жизнь».

Ринт встал. — Ферен, если не против, займись мисками.

Она не возражала, радуясь хоть какому-то занятию. Принялась наполнять миски, а Ринт ушел к своим вещам. Вернувшись, принес фляжку и предложил Раскану. — Сержант, мы не намерены испытывать твердость твоей власти. Ни я, ни Ферен.

Мужчина нахмурился. — То есть?

— Напейся, сержант. Напейся и развеселись.

Слабая улыбка разлепила губы. — Я вспомнил старое присловье и теперь гадаю, откуда оно взялось.

Ринт нервно кивнул: — Да. «Утопим ведьму», как говорится. Желаю всего благого, сержант.

— И я, — сказала Ферен.

Потянувшись к фляжке, Раскан внезапно замешкался, оглянувшись на Аратана. — Лорд Аратан?

— Мне тоже, — сказал тот.

Ферен села на корточки и закрыла глаза.

«Лорд Аратан. Готово дело, значит. Он встретил взгляд сына и признал в нем своего». — Конечно, своего, — пробормотала она. — Нужно было лишь помучиться хорошенько.

— Ты не ждал меня, — сказала Олар Этиль. Не получив ответа, посмотрела на него и вздохнула. — Драконус, мне больно это видеть.

— То, что я принесу в Харкенас…

— Ничего не исцелит! — бросила она. — Всегда слишком много видел в вещах. Делал символ из любого жеста и ждал, что все поймут, а когда тебя не понимали — терялся. А ты, Драконус, не любишь казаться потерянным. Она лишила тебя мужества, эта пискливая дура с глазами голубки.

— Ты говоришь о женщине, которую я люблю. Не думаю, что позволю тебе ступить дальше.

— Не в тебе я сомневаюсь, Драконус. Ты дал ей Темноту. Дал нечто столь драгоценное, а она не знает, что с этим делать.

— Есть мудрость в ее нерешительности, — сказал Драконус.

Она всмотрелась в него. Ночь, казалось лишенной веры, ибо он вобрал ее в себя и хранит с незаслуженной преданностью. — Драконус. Она теперь правит и восходит к положению богини. Сидит на троне, перед ней предстали неотложные дела — и, боюсь, дела эти имеют очень мало общего с тобой и твоими желаниями. Править означает склоняться перед целесообразностью. Тебе следовало бы страшиться ее мудрости.

Если ее слова и нашли уязвимые места, воля и сила не дали ему вздрогнуть, но в глазах появилась боль. Она давно была знакома с этой болью. — Джагуты появились среди Бегущих-за-Псами.

Он поглядел на нее. — Что?

— Те, что отвергли Владыку Ненависти. Забавляются, организовывая и переделывая то, что не им принадлежит. Сжимают кулаки, зовут себя богами. Духи воды, воздуха и земли бегут от них. Бёрн грезит о войне. Мщении.

— Неужели всё должно обрушиться, Олар Этиль? Всё, нами сделанное?

Она пренебрежительно махнула рукой: — Я отвечу огнем. Они ведь мои дети.

— Тогда ты мало чем отличаешься от Джагутов. И Бёрн теперь назовешь своей дочерью?

Кривясь, Олар Этиль погладила руками круглый живот. — Они ее не кормят.

Несколько мгновений они молчали. Потом он сказал: — Ферен такого не заслужила.

— Я не зря назвала себя жестокой богиней, Драконус. Какое мне дело, кто и что заслужил или не заслужил? К тому же ее уже использовали. У тебя будет внук, чтобы с ним играться, но знай: я не стану качать его на коленке. Кстати, как там они? Наше зловредное отродье?

— Будь у них четвертая сестра, ее звали бы Отрава, — отвечал Драконус. — Но, увы, четвертая им не нужна.

— Три воспоминания о боли. Вот все, что мне досталось. Так ты к его матери?

— Нет.

— Мы с тобой, Драконус, жестоки в любви. Спорю, Мать Тьма вскоре это поймет.

— Сегодня мы не будем любиться, Олар Этиль.

Она резко захохотала, скрывая, как ужалили ее эти слова. — Какое облегчение, Драконус. Трех воспоминаний о боли мне хватит.

— Старик сказал… в следующем селении.

— А потом?

Он вздохнул. — Отошлю всех назад и поеду к Башне Ненависти.

— А сын?

— Поедет со мной. Думаю, наставник дал ему дары для Владыки.

— Предсказываю: примут их без радости. Мальчик вернется с тобой в Харкенас?

— Не сможет. Способы, которыми я буду подстегивать себя и Калараса, известны мне одному.

— Так он ничего не знает.

— Ничего.

— Драконус, всякое твое семя должно быть сорным? Оставленным расти в дикости, необузданным? Наши дочери станут твоей смертью — ты держишь их слишком близко, но оскорбляешь небрежением. Удивляться ли, что они полны яда.

— Может быть, — согласился он. — Мне нечего сказать детям. Я вижу в них лишь поводы для тревог и поражаюсь, почему родители так легко наделяют детей своими пороками, а не добродетелями.

Она пожала плечами: — Все мы скряги, когда дело доходит до раздачи воображаемых сокровищ.

Он протянул руку и коснулся ее плеча; все тело ее задрожало. — Ты отлично несешь свой груз, Олар Этиль.

— Если ты про жир, то ты лжец.

— Я не имел в виду жир.

Чуть помедлив, он помотала головой. — Вряд ли. Мы не стали мудрее, Драконус. Снова и снова попадаем в старые ловушки. Хотя Бегущие питают меня, я их не понимаю. Хотя я кормила Бёрн своей грудью, однако недооценивала. Боюсь, это злосчастное пренебрежение однажды приведет меня к смерти.

— Ты не можешь видеть своей смерти?

— Я так решила. Пусть она лучше придет внезапно, нежданная и не вызывавшая страха. Жить в ужасе смерти — всё равно, что не жить вообще. Молюсь лишь, чтобы в день смерти я бежала, легкая как заяц, с полным огня сердцем.

— И я молюсь, Олар Этиль. За тебя.

— А твоя смерть, Драконус? Ты вечно планируешь, пусть планы не раз тебя подводили.

— Я, — сказал он, — умру много раз.

— Ты видел?

— Нет. Мне не нужно.

Она смотрела на воду источника. Ночь сделала воду черной. Созданная Каладаном Брудом скульптура Тел Акая поднимала измученное лицо к небесам, как будет поднимать вечно. Ее уместно назвали Капитуляцией, он вложил чувство потери в сам камень. Никакого изящества. Олар боялась Каладана Бруда за честность и презирала за талант.

— Вижу в его лице мать, — начала она. — В глазах.

— Да.

— Тебе, должно быть, тяжело.

— Да.

Она вогнала руки в живот, чувствуя расщепление кожи и внезапный поток крови, чувствуя размеренный ритм сердца — стоит только коснуться… Но ладони сомкнулись на глиняной фигурке. Она вытащила ее. Присела, чтобы вымыть дочиста, и передала Драконусу. — Для сына.

— Олар Этиль, не тебе его защищать.

— Пусть так.

Миг спустя он кивнул и взял подарок. Пошевелил плечами, пошел прочь.

Она провела пальцами по животу, но рана успела закрыться. — Забыла спросить: какое имя ты ему дал?

Драконус задержался, оглянувшись. Когда он сказал ей, она издала возглас удивления и начала смеяться.

Аратан спал тревожно, ему виделись детские трупы, плавающие в луже черной воды. Он видел тянущиеся из животов веревки, словно каждый привязан к чему-то, но веревки рассечены, концы обрублены и разлохмачены. Взирая на эту сцену, он понял с внезапной уверенностью — как бывает во сне — что источник выплевывает из глубины не воду, а утонувших младенцев и поток бесконечен.

Он шагал по ним, ощущая, как поддаются под весом мягкие тела, и с каждым шагом становился тяжелее, пока не провалился, слыша звук треснувшего льда. Только чтобы проснуться в липком поту, с болью в груди — так тяжко было дышать под воображаемым давлением.

Он сел и увидел, что еще ночь. Отец стоял около лошадей под необычными деревьями и вроде бы смотрел на восток — то ли на селение, то ли за него. Аратан уже готов был поверить, что Драконус смотрит на Харкенас, на Цитадель и женщину, что, окутавшись мраком, восседает на престоле.

Трон Ночи. Он лег на подстилку и поглядел на звезды. Извилистые очертания созвездий заставили его думать о лихорадке, когда все было неправильно в мире и неправильность ужасала — терзала мальчика, уже переполненного видениями холодной воды и осколков льда, зовущего мать, что так и не пришла, не ответила.

Когда-то он был этим мальчиком. Но даже вопросы постепенно затихают, когда недоступны ответы. Он думал о подарке для Владыки Ненависти и сознавал, что подарок будет жалким и столь бесполезным, что сойдет за оскорбление. Но ему больше нечего подарить.

Раскан решил, что Олар Этиль была матерью Аратана, но сам он знал — это не так. Причин для уверенности не было, но он не сомневался. Скорее… будь она моложе и стройнее, напоминала бы Обиду. Когда-то девочка впервые начала ходить и блуждала там и тут, улыбаясь и лепеча, еще не осознав смысла своего имени. Да, в лицах, юном и старом, есть сходство.

Раздались шаги, он повернул голову и понял, что над ним стоит отец. Драконус тут же присел на корточки. В руках он держал глиняную фигурку, штучку, которая словно кричала о сексе, выставляя напоказ гротескно-чувственные формы. Один из даров ведьмы.

— Тебе, — сказал Драконус.

Аратану захотелось отказаться. Но он сел и принял штучку из рук отца.

— Скоро заря, — продолжал Драконус. — Сегодня я отошлю Ринта, Ферен и Раскана.

— Отошлешь?

— Мы с тобой продолжим путь, Аратан.

— Оставим их?

— Они уже не нужны.

«А где-то впереди ты и меня оставишь. Уже не нужного» . — Отец, — сказал он, сжимая фигурку. — Не вреди ей.

— Кому?

— Ферен, — прошептал он. «И ребенка, которого она несет. Мое дитя».

Он видел, что отец хмурится, как лицо постепенно искажается гримасой. Да, подумал он, такие вещи видны в любой тьме. — Не глупи, Аратан.

— Просто оставь их, прошу.