Он кивнул, зная, что она приподнялась на локте и внимательно изучает его лицо.
— Нужно вернуться назад, к ручью.
— Знаю.
— Одной.
— Если ты так считаешь, — ответил он, отыскивая ее руку. Крепко сжал, поднес ладонь к губам. — Я буду помнить этот день, — сказал он. — Когда ускачу в пограничные земли, состарюсь под солнцем и звездами.
Смех ее был тихим и, как не сразу понял он, недоверчивым. Оссерк встретил ее взор. Она улыбалась, и было в улыбке что-то нежное и печальное. — Вряд ли, милорд, хотя спасибо вам за эти слова. Я была… неловкой. Неопытной. Боюсь, вы разочарованы, хотя отлично это скрываете.
Он сел, не отпуская ее руки. — Ренарр, я не лгу, чтобы ты чувствовала себя лучше. Я не стал бы. Говоря, что буду вспоминать этот день, я говорю искренне. Прежде всего буду вспоминать тебя. Здесь, на моем плаще. Не сомневайся, не рань меня.
Она онемела. Она кивнула, и на глазах показались слезы. Внезапно она показалась совсем юной. Он всмотрелся в лицо… — Ренарр, когда была ночь первой крови?
— Два месяца назад, милорд.
«Возьми меня Бездна! Удивляться ли, что нареченный только жаждет?» Он встал, потянувшись за рубахой. — У тебя опухли губы, Ренарр. Успокой их холодной водой потока. Боюсь, борода моя расцарапала тебе шею.
— Я буду собирать ягоды, исцарапавшись еще больше.
— Даже лицо? Надеюсь, не сильно.
— Не сильно. И колени, будто я споткнулась и упала.
Он натянул брюки и начал собирать доспехи. — Ты так умна, Ренарр. Я решил, что ты старше.
— Что есть, то есть, милорд.
— Назови отца и мать.
Она моргнула. — Мама моя умерла. Отца зовут Гуренн.
— Старый кузнец? Но он был женат на капитане… Бездна подлая, она твоя мать? Почему я тебя не знаю?
— Я была не здесь.
— А где?
— В монастыре Ян, милорд. И вряд ли вы часто встречали маму. Она погибла в кампании против Джелеков.
— Это я знаю, — кивнул Оссерк, пристегивая меч. — Ренарр, я думал, ты просто девица… то есть женщина из деревни.
— Именно так.
Он уставился на нее. — Твоя мать спасла жизнь моего отца в день ассасинов. Она и Хунн Раал…
— Знаю, милорд, и благодарна.
— Благодарна? Она умерла…
— Выполняя долг, — ответила Ренарр.
Он отвел взгляд, руками расчесывая волосы. — Мне нужно подумать.
— Не о чем. Я буду вспоминать этот день. Больше ничего нам не нужно, правда?
— А если ты понесла мое семя?
— Я не буду предъявлять претензий, милорд. — Она чуть помедлила. — Почти все, что я слышала о вас, милорд, рассказывал отец…
— Который нас ненавидит. И мы на него за это не гневаемся, Ренарр — пусть знает. Он потерял любимую. Отец мой до сих пор плачет, вспоминая тот день.
— Все хорошо, милорд. Именно безрассудные высказывания отца родили во мне любопытство, желание увидеть самой. И, подозреваю я, он насчет вас ошибался.
Оссерк хотел сказать что-то еще, но мысли не появлялись. Она подошла ближе и поцеловала его, а потом отвернулась. — Подожду здесь, пока вы не отъедете подальше, милорд.
Ощущая себя беспомощным, Оссерк покинул разрушенный дом. Взял обеих лошадей и вывел на тракт.
Заметил в траве блеск — полированный камешек — помедлил, но двинулся дальше.
Еще через три шага обернулся и пошел назад. Подобрал камешек и положил в кошелек на поясе.
На дороге сел на боевого коня и, ведя Нез за узду, галопом поскакал на холм.
Впереди, сразу за селением, поднимали флаг над Тифийскими воротами у подножия холма, возвещая возвращение Оссерка. Вид устремленного в небо и плещущего под ветром знамени радовал Оссерка, пока он миновал телеги купцов и прижавшихся к обочине, склонивших головы путников. Поле флага было чисто-голубым с россыпью золотых звезд, подобающей носителю крови Вета. Второй шест рядом с семейным флагом оставался пустым, как заведено было со времени роспуска Легиона Урусандера.
Домовые клинки — все как один опытные ветераны Легиона — отгоняли народ от проезда. Он проскакал в ворота, не замедляясь, отвечая на приветствия старых солдат. Дорога дальше шла в гору, Кирил запыхался, когда они достигли Верхних ворот.
Он въехал во двор, ожидая увидеть отца на ступенях — ведь его должны были известить о возвращении сына. Однако там стояли лишь лакеи. На миг, у Тифийских ворот, на него накатило искушение осадить коня и потребовать поднятия флага Легиона, но он побоялся отказа дом-клинков. Вообразил суровые, поднятые к нему лица… сержант говорит, что лишь командир Легиона смеет отдать такой приказ… Авторитет Оссерка был весьма хрупким — тонкая шелуха, и то оставшаяся лишь от уважения к Урусандеру. Так что он отбросил такую идею, о чем сейчас пожалел: второй флаг наверняка заставил бы отца выйти навстречу.
Похоже, он вечно выбирает неверные ходы, но подводит храбрость, так что последствий удается избежать; он проскакал мимо ветеранов с уверенным взором и улыбкой мрачной решимости на губах — но это уже казалось ему неубедительным и даже жалким. Самообладание, которое не более чем поза. Едва ли оно сохранит от множества неудач, при которых уверенность теряется вмиг. Он держится так, словно все взгляды устремлены на него одного; да, и его оценивают критически, едва сдерживаясь от насмешек. Оссерк воображал, какие слова говорят за спиной, в каких ухмылках кривятся отвернутые лица. Ничего иного он не заслужил в столь юные годы, но отчаянно держится за образ героя.
Осадив коня у лестницы, поморщившись на подбежавших конюших, он спешился. Увидел кастеляна Харадегара — мужчину на один-два года старше себя. Торопливо взбегая по ступеням, Оссерк встретил его взгляд. — Где отец?
— В студии, милорд.
Оссерк не ел с утра, но еще он знал, что отец запрещает подносить любую пищу и воду близко к своим драгоценным свиткам. Он заколебался. Если сразу же наброситься на еду, последующие речи лишатся всякой величавости — но у него уже в глазах темнеет, он всегда плохо справлялся с голодом. Возможно, быстрый перекус и…
— Он ожидает вас, милорд, — сказал Харадегар.
— Да. Передайте кухарям: я пообедаю сразу после встречи с отцом.
— Разумеется, милорд.
Оссерк вошел. Нижний этаж кишел рабочими — плотники, каменщики, их шныряющие глазенками ученики; в воздухе висела пыль, каменные плиты пола покрылись опилками и крошками штукатурки — остатками фризов, прежде украшавших все стены. Ему пришлось обходить мужчин и женщин, инструменты и блоки мрамора и балки редких пород дерева; все эти препятствия лишь усугубили дурное настроение. Дойдя до студии, он грубо постучал и вошел, не спрашивая позволения.
Отец стоял, склонившись над любимым мраморным столом, но эта сцена вовсе не напоминала о сражениях — он горбился над россыпью глиняных табличек, одежду покрывали кляксы и следы янтарного лака. Урусандер был не выбрит, длинные, пронизанные сединой волосы повисли сальными космами.
Оссерк подошел и встал напротив. Отца и сына разделял широкий стол.
— Тебе нужно помыться, — сказал Урусандер, не поднимая взора.
— Я принес вести от Хунна Раала и командора Калата Хастейна.
Урусандер поднял голову. — Калата Хастейна? Ты был во Внешних Пределах? Зачем Хунн Раал увез тебя туда?
— Мы нанесли визит, отец. В компании Кагемендры Туласа, Илгаста Ренда и Шаренас Анкаду.
Урусандер словно изучал его. — Тогда где Раал? Думаю, нам нужно поговорить.
— Он спешно скачет в Харкенас, отец. Ужасные новости послали его в Цитадель, на встречу с Матерью Тьмой, и они же послали меня к тебе.
Лицо Урусандера посуровело, сразу став старше. — Выкладывай.
— Новая угроза, отец. Вторжение из моря Витр.
— Ничто не выходит из Витра.
— До сих пор не выходило, — возразил Оссерк. — Отец, это столь важно, что Шаренас и Кагемендра поскакали через Манящую Судьбу к самому берегу Витра, чтобы увидеть самолично. Хунн Раал несет весть в Цитадель. Куральд Галайн под угрозой. Снова.
Урусандер молча отпустил глаза.
Оссерк подходил всё ближе к столу, пока не ощутил кожей его выщербленный край. — У Матери Тьмы не будет иного выбора. Ей опять понадобится Легион. Севегг, Рисп и Серап разъехались доносить известия в гарнизоны и отставникам. Отец, пора поднять флаг.
Урусандер изучал глиняные таблички. При последних словах он покачал головой, отозвавшись: — Я этого делать не намерен.
— Тогда я встану на твое место…
— Ты? Ты не готов.
— В твоих глазах я никогда не буду готов!
Не отвечая на обвинения, не желая облегчить главный страх Оссерка, Урусандер отступил от стола и подошел к окну.
Оссерк сердито уставился в отцовскую спину. Ему захотелось сбросить таблички с поверхности стола, швырнуть на пол и раздавить в пыль. На кратчайший миг ему захотелось вонзить отцу нож в спину, глубоко меж лопаток, прямо в сердце. Но он ничего такого не совершил; он лишь стоял, трепеща от многоречивого отцовского молчания. «Да, сынок. Ты никогда не будешь готов». — Чем я должен тебя убедить? — сказал он, презирая ломкость голоса.
Урусандер сложил руки за спиной и не повернулся — хотя что он изучал там, за мутными створками? — Предъяви хотя одну мысль, сказанную не в спешке, Оссерк. Только одну. — Он мельком глянул через плечо, и была в его взгляде печаль. — И я ухвачусь за нее, как за сам Андийский Шпиль.
Оссерк в недоумении потряс головой. — Ты и дальше будешь лишать единственного сына уважения? Даже в глазах солдат? Почему? За что ты так со мной?
— А если тебя сделать командиром Легиона, ты получишь желанное уважение?
— Да!
Урусандер отвернулся к окну. Протянул руку, стирая грязь с хрупкого стекла. — В звании и грузе ответственности ты найдешь все, чего жаждешь? Найдешь то «уважение», о котором так много слышал от старых ветеранов и пьяных дураков, от поэтов и… Что ты желаешь увидеть высеченным на жизнеподобных барельефах, услышать от историков и прочих шлюх славы?
Оссерк боялся за рассудок отца. Ему хотелось вернуть Урусандера в реальный мир, к обсуждению важнейших дел. — Отец, послушай. Мать Тьма призовет тебя.