Но вот я услышал, как позвонили в дверь. Как мама открыла. Немного погодя, раздались радостные голоса, смех, шорох, еще какие-то звуки. Я ждал. И вот из-за шкафа, который закрывал от меня вход в комнату, показалось что-то невообразимое, что-то зеленое, такое же зеленое, как и все те цветы, что стояли у мамы на подоконнике, даже еще зеленее. Оно медленно вползало в комнату. Должен вам сказать, что меня это сильно напугало. Я никогда еще не видел ничего настолько большого и необычного. Нет, конечно, шкаф, на полке которого я сидел, был очень большой, но к нему я уже привык. А ёлку я видел впервые, может быть, поэтому так испугался. И вот что еще странно: в комнату пахнуло чем-то, мне еще не знакомым. Нельзя сказать, чтобы этот запах был мне неприятен, просто я никогда еще не чувствовал ничего подобного, потом я подумал, что может быть, так пахнет эта самая елка. Впрочем, в тот момент меня больше занимал вид. Когда она вся вошла в комнату, вслед за ней тут же появились папа и сын, которые держали ее. И тогда мне стало немного спокойнее.

- Уж в их присутствии, – подумал я с облегчением, – она точно не сделает мне ничего плохого.

А когда потом пришла мама, мне стало совсем хорошо. Теперь я просто сидел и наблюдал. Елка оказалась и в самом деле очень большой. Даже больше мамы. Когда она встала в полный рост рядом с окном, ее голова чуть касалась потолка. И знаете что еще? У нее было много-много больших зеленых лап. Они торчали в разные стороны. Они сначала так напугали меня, казалось, она вот-вот схватит тебя ими. Но елка, видимо, не собиралась никого хватать, она просто стояла рядом с окном, такая большущая и зеленая.

– А теперь, – сказал папа, – надо бы ее нарядить.

Мне было интересно, потому что я никак не мог понять, как же это они будут ее наряжать. Вот у меня, например, был свой красивый наряд. Но какой наряд мог подойти такой большой и несуразной елке? Я ждал что будет. И вот, люди принесли откуда-то коробки, похожие на те, в какие упаковывают подарки. Я часто видел такие еще в магазине. Из этих коробок стали доставать много всякой всячины: фигурки ангелов, ярких веселых человечков, блестящие звезды, мне даже показалось, что в руках у мамы я видел солнце. Там было много еды: апельсины, рогалики, конфеты, самых разных размеров. Но люди их почему-то не ели. Все это вешалось на елку, точнее на ее лапы. И она не хватала ими людей. Думаю, ей даже было приятно. Она и вправду стала такая красивая. Но и это еще было не все: ее обмотали длинными-длинными блестящими нитками и веревками, на которых помещались разноцветные лампочки. Вечером, когда на улице стало темно и в комнате погасили свет, эти лампочки вдруг загорелись разноцветными огнями и стали по очереди мигать. И это было очень красиво. Мама тогда взяла меня и пересадила прямо на ёлку, на одну из ее лап. И та нисколько не была против.

Потом, когда все легли спать, и мы остались одни в комнате, я просто сидел и смотрел в темноту. В какой-то момент я услышал шепот и стал прислушиваться. Что-то шептало все отчетливее, я уже мог различить слова. Наконец я понял, что это говорила ёлка, и был очень удивлен, потому что не знал, что ёлки могут разговаривать. Нет, то ли дело мой друг Цветок, или книги, или Стеклянная кошка с соседней полки. Но чтобы ёлка! В это как-то не верилось. С кем она тогда говорила? Я до сих пор не знаю. Что не со мной, это точно. Это было похоже на то, будто бы она спит и разговаривает с кем-то во сне, точнее, рассказывает какую-то очень длинную историю. Конечно, я не знаю, что ей снилось, но думаю, это было что-нибудь очень интересное. Она рассказывала про огромные пространства, покрытые белым снегом, такие огромные, что я никогда не смог бы себе представить. И все вокруг было белым-белым. Вообще-то, я уже видел снег в окне, и он, правда, был очень белый. Так что это я понял. А еще она говорила, что над всем этим снегом висит бесцветное небо, и оно еще больше. Оно такое большое, что не видно где оно начинается и где заканчивается. И иногда по нему проплывают птицы. Проплывают стаями или по одной. А бывают такие странные, что и вовсе не похожи на птиц, но она все равно уверена, что это они, потому что у них тоже есть крылья и хвост. Они оставляют за собой в небе след и издают какой-то странный крик, какой редко услышишь там, в ее лесу, где она стояла раньше. Ха! Ну я-то знал, что это были самолеты. Но не стал ее поправлять, тем более, что она говорила не со мной. Я только слушал.

Тогда рядом с ней было много-много таких же елок, как она сама. Какие-то выше, а какие-то и пониже. И все они изредка переговаривались между собой. Мне стало интересно, о чем же они говорили с другими ёлками. Я спросил, но она не ответила мне. Она шептала, что иногда мимо нее по снегу проходил старый бородатый лось и у него были огромные рога, больше, чем он сам. Свежий снег хрустел под его копытами. И ёлке казалось, что ему тяжело носить на себе такие большие рога, она хотела бы ему помочь, но никак не могла. Лось был такой старый, а значит, обязательно очень умный. И ей было жаль, что она не понимала лосиного языка. Ёлка любовалась им, пока он не скрывался из виду среди деревьев. А еще она говорила про длинные, зимние ночи. Тогда становилось темно, и, если был ветер, лес вокруг начинал гудеть и качаться. Но это было совсем не страшно.

Тогда ей нравилось смотреть на поезда, которые с гулом проносились по железной дороге совсем рядом с ней. Конечно, она не знала, что это были поезда. По ее мнению это были какие-то огромные животные, со множеством светящихся глаз, от которых много шума и неприятный запах. А внутри, в окнах тех поездов, были люди. Они лежали, сидели, ели, говорили друг с дружкой, спали, и ёлке было интересно смотреть на них. Свет из окон падал на ее, укрытые снегом, лапы, а большой неведомый зверь все проносился и проносился мимо, унося в себе всех этих людей.

Когда приближалось утро – усталое зимнее небо потихоньку светлело, а потом и вовсе загоралось ярким пламенем. Таким ярким, что ёлка думала, что это огромный лесной пожар, который пожирает лес и скоро придет и съест ее саму. Но пожар все никак не приходил, и большой огонь сгорал на небе. И небо опять становилось грустным и больным. Еще иногда была пурга. Тогда снег поднимался и начинал петь, и все куда-то летел. – Наверное, – думала ёлка, – ему надоело лежать на одном месте, и он решил перелететь куда-нибудь еще. Тогда тоже был сильный ветер. Слабые деревья он гнул, а некоторые, старые, даже валил и те так и оставались лежать на земле. Но ёлке это было не страшно, ведь она была крепкая и пурга не особенно тревожила ее.

Так она говорила и говорила. А когда небо за окном начало светлеть, ее шепот начал понемногу стихать. Я мог расслышать все меньше. И, наконец, она замолчала совсем.

– Доброго вам утра, – сказал я ей тогда, – вы, наверное, устали. Но теперь можете спать спокойно. Вас не потревожат.

И мне хотелось верить, что она слышала и поняла меня.

Лика

Ах, как же красиво она танцевала! Маленькая, изящная стеклянная Балерина в белом платье с черными, как тень, волосами, собранными сзади в пучок. В лунном свете она кружилась, прыгала, ходила на цыпочках. И тогда во всем мире не было никого счастливее ее. Она сама мне это говорила. Не знаю, может и был в мире кто-то еще счастливее, но в нашей большой комнате точно нет. Она говорила, что не может не танцевать, что она и появилась только для этого. И каждую ночь она сходила с подставки, на которой стояла, спускалась на пол и долго танцевала. Это было очень красиво. И я всегда смотрел на нее и улыбался. Она становилась такой легкой, что, будь ее воля, она бы запросто поднялась над полом и стала кружиться в воздухе, как снег. В своем белом платье она и была похожа на снежинку. Часто она звала меня с собой, чтобы потанцевать вместе. Но ведь я же толстый, поэтому все и зовут меня Толстяком. А она такая тоненькая и легкая. Я бы никогда не смог стать таким же легким. Я всегда очень стеснялся и отказывался. Но иногда она все же уговаривала меня, и я шел только за тем, чтобы порадовать ее. Мне хотелось, чтобы ей было приятно. И она учила меня танцевать. Я никогда этого раньше не делал, но рядом с ней у меня немного получалось. Мы брались за руки и кружились, и нам обоим было хорошо. Тогда мне казалось, что я тоже вот-вот могу взлететь вместе с ней.