Уговаривать герцога не пришлось. Он немедленно, согласился играть главную роль в фарсе, постановщиками которого были Лаффит, Перье, Тьер и даже старый прожженный мастер великих махинаций, сам «отец лжи» Талейран. Утром 30 июля на парижских улицах расклеили манифест, подписанный Тьером: «Карл X уже не может вернуться в Париж: он пролил народную кровь. Учреждение республики возбудило бы среди нас гибельные раздоры и поссорило бы нас с Европой. Герцог Орлеанский предан делу революции... Он король-гражданин». В духе подобной лжи был выдержан не только текст манифеста, но и вся процедура передачи власти новому королю. Главная задача состояла в том, чтобы обмануть республиканцев, засевших в Ратуше. Герцог Орлеанский сам отправился туда, встречая по пути еще не разобранные баррикады и настороженно-враждебные взгляды бойцов. державших в руках оружие. Одной театральной сцены оказалось достаточно, чтобы успокоить уставших от трехдневных боев инсургентов. Герцог вышел на балкон с трехцветным знаменем в руках, его заключил в объятия Лафайет, который произнес при этом печально-знаменитую фразу:
— Вы — лучшая из республик!
За воцарение Луи-Филиппа голосовали депутаты палаты, созванной Карлом X. Единственное существенное изменение состояло в том, что теперь право голоса получили не 100 тысяч французов, а 250. Погибших на баррикадах было около 800, их еще не успели похоронить, как Лаффнт произнес с удовлетворением:
— Отныне наступает царство банкиров.
А участники сражения должны были довольствоваться крестами на голубой ленте с красной каемкой, которыми их наградил новый король — Луи-Филипп. Такую побрякушку получил и Огюст Бланки...
Неужели только ради этого люди шли умирать на баррикады? В момент революции все признавали, что рабочие заслуживают более существенной награды. Хотя во время июльской революции парижские рабочие шли за либеральной буржуазией, на борьбу их толкнули глубокие социальные причины. За несколько лет до революции начался экономический кризис, и положение рабочих ухудшалось с каждым днем. За нищенскую плату они трудились по 16 часов в день. Они находились в таком состоянии, что даже либеральные политики и их газеты выражали им сочувствие. Но добрые слова и обещания парижские труженики слышали в основпом до революции и в первые недели после ее «победы». 30 июля газета умеренных либералов «Иасьональ» писала, что «народ всегда делал все: он был могуч и велик; победил он, и все плоды победы должны достаться ему». Даже министры новоиспеченного орлеанистского правительства говорили о рабочих с сочувствием. «Когда династия приходит к власти благодаря героизму рабочих, — заявил 10 августа 1830 года министр Дюпен, — как это было в наши дни, она должна что-нибудь предпринять для того, чтобы их положение улучшилось». Но напрасно наивные люди ожидали благодарности от Луи-Филиппа. Ни одной, абсолютно ни одной меры для улучшения участи рабочих не последовало. Тогда рабочие, среди которых во время стрех славных дней» революции, пожалуй, впервые зародились проблески классового сознания, немедленно начинают сами требовать удовлетворения своих нужд. В августе, когда следы июльских боев еще были заметны на многих улицах, происходят забастовки типографских рабочих, булочников, кожевенников, каменщиков. Они требуют сокращения продолжительности рабочего дня, повышения оплаты труда. Устраивают мирные демонстрации под официальным ныне трехцветным знаменем. Но новое «революционное» правительство остается глухим к требованиям тех, кто дал ему власть. 25 августа префект департамента Сены официально объявил рабочим: «Ни одна обращенная к нам просьба о вмешательстве в спор между хозяином и рабочим по вопросам удовлетворения заработной платы, длительности рабочего дня или найма рабочих не будет удовлетворена как находящаяся в противоречии с законами, освятившими принцип свободы промышленности ».
Вот, оказывается, за какую свободу сражались рабочие на июльских баррикадах! Орлеанская династия стала еще более решительным защитником привилегий собственников, хозяев предприятий, торговцев, банкиров. Если Бурбоны защищали главным образом интересы дворянства от «третьего сословия», то есть от буржуазии и всего народа, то новая власть стала выразителем интересов буржуазии, орудием ее борьбы с формировавшимся рабочим классом. Господство дворянской земельной аристократии сменилось безраздельной властью крупной буржуазии. Никакой демократизации, никакого расширения прав подавляющего большинства французов не произошло. Напротив, новый режим во многом оказался более деспотическим, чем свергнутая система Реставрации. Только некоторые внешние изменения вроде замены белого флага Бурбонов трехцветным знаменем 1789 года напоминали о революции «трех славных дней», плоды которой были украдены у народа. Революционные республиканцы, рабочие имели теперь против себя более сильного врага, ибо социальная опора нового режима расширилась за счет присоединения к нему прежней либеральной оппозиции.
Бланки видит страшный финал революции. По Сене медленно движется огромная баржа, над которой колышется черный флаг. Трупы убитых, одни в гробах, другие просто навалены на ней чудовищной грудой. Их увозят из морга на Марсовом поле, ибо августовская жара способствовала разложению, и люди, молча стоящие у берегов Сены, ощущают удушливый трупный запах. Течение реки уносит из Парижа тех, кто отдал жизнь за свободу оставшихся в живых. Зато судьба избавила их от чувства горечи, оскорбления и сознания бесплодности их жертвы...
Писатель и историк Гюстав Шеффруа так передает состояние парижан: «Второй день после революции! Внезапное пробуждение тех, которые уснули после лихорадочной деятельности, еще продолжая переживать вчерашние героические события, пораженные быстротой совершившегося переворота. Энтузиасты, которые вчера еще боролись на улицах и врывались в дворцы, оглашая воздух криками надежды и триумфа, сегодня поражены собственной победой и утомлением от нечеловеческих усилий... Их энергия растрачивается в наивном созерцании, их воля теряет цель, и они из действующих лиц превращаются в зрителей. Они воображали, что исполнили всю пьесу, тогда как на самом деле они участвовали только в прологе. На смену им выступают другие люди, которые держались в стороне от опасной борьбы, а теперь чувствуют себя храбрыми, видя утомление борцов. Эти новые люди пришли, чтобы восстановить порядок: оставить почти все на старом месте и лишь кое-где переменить этикетки. Революцию ликвидируют хитрые, осторожные люди себе на уме, чины судебного ведомства, нотариусы, адвокаты и дельцы. Они рождаются и воспитываются, чтобы править».
Конечно, среди июльских борцов распространяется горькое разочарование, тоскливое уныние, мрачный пессимизм, чувство безнадежности и отчаяния. Но именно в этот тягостный момент Бланки обнаруживает величие и твердость духа революционера. Из плачевного опыта июльской революции он извлекает возросшую веру в революционные возможности Франции. «Три славных дня» окончательно и бесповоротно утвердили его решимость посвятить все свое существование делу революционной борьбы. В июльские дни он воочию увидел в действии огромную реальную силу революции — рабочий класс. Он почувствовал, что почва для революции стала более плодотворной, ибо украденная крупной буржуазией победа революции избавила людей от множества иллюзий. Прежде всего он сам окончательно изверился в либерализме, который отныне станет для него ненавистным. Бланки отчетливо увидел также причину неудачи июльских борцов. У них не было вождей, руководителей, организации, программы. «Три славных дня» в жизни Бланки явились концом его ученичества, исканий и сомнений. Отныне его судьба решена, и он видит единственный смысл жизни в профессиональной революционной деятельности.
Но, чтобы обеспечить свое повседневное существование, он возвращается к работе в редакции «Глоб» и снова аккуратно записывает речи депутатов палаты. Наблюдая вблизи это сборище отборных представителей французской буржуазии, он видит, как сквозь господствующее настроение довольства вновь захваченной властью пробивается чувство трусливого облегчения, избавления от страха перед восставшим народом, от которого буржуа дрожали в июльские дни. И Бланки, находясь в самом логове врага, проникается все более ясным сознанием паразитизма, ограниченности, безнравственности правящего буржуазного класса.