Он и слышать не хотел о парламентской реформе, хотя ее добивались политики, еще недавно служившие опорой режима. Недоволен был даже лидер «левого центра» (левого в современном понимании ничего в нем не было), уже известный нам Тьер. Он требовал в интересах крупных промышленников более активной внешней политики. Так называемая «династическая оппозиция», представляемая Одилоном Барро, тоже добивалась в рамках сохранения июльской монархии расширения круга избирателей. Большая часть средней и даже крупной буржуазии хотела этого. Она возмущалась также открытой продажностью чиновничества.

Но укреплялась и республиканская оппозиция. Она состояла из умеренных, или «трехцветных», противников монархии. Их рупором была газета «Насьональ». Радикальнее действовали левые республиканцы, или «красные», со своей газетой «Реформ». Они хотели всеобщего избирательного права. Их красноречивым выразителем был адвокат Ледрю-Роллен.

Своеобразным символом политической сущности господствующего класса служила эволюция известного поэта-романтика Ламартина. Начинал он свою политическую карьеру как правый легитимист, сторонник Бурбонов. Ламартин поддерживал орлеанистскую монархию с момента ее установления до 1842 года, когда перешел в оппозицию и заговорил неслыханно демократическим языком: «Опорой правительства должны быть массы, поскольку они страдают, они олицетворяют право, они представляют силу».

Подобный лексикон напоминал декларации самого Бланки! Но это словесное совпадение не могло, конечно, скрыть кардинальной разницы в целях, идеалах, стремлениях этих людей. Но как бы то ни было, изменения в стране произошли. И они были таковы, что Бланки, пробуждаясь вновь к политической жизни, не мог не испытывать горького удовлетворения. Все происшедшее за годы его заключения подтверждало полную обоснованность его глубокой ненависти к монархии Луи-Филиппа. Теперь это чувство уже не является монополией Бланки и его единомышленников. Только то, что он увидел раньше других, — тираническую природу власти Луи-Филиппа, за годы «личного управления» начали понимать даже прежние консерваторы. Система, отрицавшая полезность любых, самых безобидных изменений, не считавшаяся с потребностями даже господствующей буржуазии, все больше как бы отдалялась от реальной Франции, ее нужд и запросов. Что касается рабочих, то их положение было совершенно безнадежным. Не было никаких ограничений в деле их грабежа и эксплуатации. Орлеанистский режим не допускал и мысли о том, чтобы предоставить им хотя бы какую-то возможность защищать свои права. Любые проявления недовольства беспощадно пресекались.

Нельзя сказать, что идея социализма, то есть мысль об улучшении участи трудящихся, умерла, нет, она проявлялась в различных не только старых, но и новых формах. Но всем им не хватало главного: боевого, наступательного духа, энергии, действия, решительности. И в этом смысле за прошедшие годы не появилось ничего нового, что было бы более передовым, чем взгляды и действия Бланки. Практически социалистического движения как такового во Франции тогда не существовало. Речь

шла лишь о распространении и разработке социалистических идей, теорий, взглядов, в которых в разной форме и довольно слабо воплощалось наследие социалистов-утопи-отов Сен-Симопа и Фурье. Фурьеризм продолжал жить главным образом в трудах его популяризатора Виктора Консидерапа, в специальной фурьеристской газете, основанной им в 1843 году. Но идеи фурьеристов ие пользовались успехом среди рабочих. Причиной этого был прежде всего их политический консерватизм. Они считали, что для осуществления их идей тип, форма государства не имеют никакого значения. Кроме того, они выступали за сотрудничество классов, труда и капитала. И фурьеристы совершенно игнорировали конкретные нужды того времени, обещая райскую жизнь лишь в своих фаланстерах. Что касается сенсимонистов, то их мелкие группы в основном соперничали между собой.

Отзвуки социалистических идей шире всего распространялись в романах Жорж Санд и Эжена Сю, в стихах Берапже и Пьера Дюпона. Известная писательница, кроме художественных произведений, публикует серию статей «Политика и социализм», где называет себя социалисткой. Но ее социализм, изолированный от политической борьбы, проявляется как философская утопия. В туманной, мистической и религиозной форме социалистические пастроепия отражались тогда в сочинениях Пьера Леру и Ламеннэ. Наиболее серьезные попытки пропаганды и разработки идей социализма связаны в это время с именами Луи Блана, Жозефа Прудона и Этьена Кабэ.

Луи Блан в 1840 году выпустил книгу «Организация труда», первое издание которой было изъято и запрещено властями. Между тем никакой революционной опасности эта книга собой не представляла. Только тупое полицейское сознание могло принять утопическую проповедь классового соглашательства за революционную угрозу. Оригинальных идей он не выдвигал, но очень ловко компилировал отдельные мысли Сен-Симона и Фурье, которые благодаря его бесспорному литературному таланту приобретали видимость оригинальной доктрины. Луи Блан противопоставлял капиталистической конкуренции идею рабочих ассоциаций, производственных товариществ. Такие ассоциации должны создаваться при помощи государства, призванного стать «банкиром бедных». Государство, конечно, должно превратиться в республику, основанную на всеобщем избирательном праве. Новее должно осуществляться мирным путем сотрудничества трудящихся и капиталистов. Оп считал, что оба эти класса одинаково страдают в тогдашней Фрапции. Теории Луи Блана были всего лишь прекраснодушной мелкобуржуазной фантазией, в чем скоро французским рабочим придется убедиться па собственном горьком опыте.

Гораздо более шумную известность приобрел в это время другой виднейший представитель социалистической мысли — Жозеф Прудон. Сын крестьянина, затем рабочий-наборщик, он сумел получить образование. Прудон обладал незаурядным литературным талантом. В 1840 году шокирующее впечатление па всю французскую буржуазию произвела его книга «Что такое собственность?».-Дело в том, что на этот вопрос Прудон давал сногсшибательный ответ: «Собственность — это кража». Его даже пытались привлечь к суду, но, разобравшись в безобидности его намерений, оправдали. Оказалось, что Прудон вовсе не враг всякой собственности. Он осуждал только крупный финансовый, ростовщический капитал, крупнейших промышленников, торговцев. И уж пи в коем случае он не требовал коллективной собственности. Свой путь к «социализму» Прудон видел в сохранении мелкой собственности, в поддержке и поощрении ремесленников, крестьян, которые обменивались бы между собой продуктами своего труда. Поэтому идеи Прудона встретили поддержку и понимание мелкой буржуазии Фрапции, составлявшей большинство ее населения. Но оп отвергал всякую политическую, особенно революционную, борьбу. Идеи Прудона были чистейшей утопией, ибо он рассчитывал поверпуть экономическое развитие общества назад, к докапиталистическим отношениям. Прудон был искренним, субъективно честным, талантливым человеком. Он позпакомился с Марксом и сначала произвел на него самое благоприятное впечатление. Однако вскоре Марксу пришлось убедиться в умственной ограниченности Прудона, оказавшегося не в состоянии воспринять действительные научные представления об общественном развитии. Когда в 1846 году Прудон опубликовал свою новую книгу «Философия нищеты», Маркс подверг ее уничтожающей критике в книге «Нищета философии».

Среди мыслителей социалистического толка, подвизавшихся во Франции в сороковые годы прошлого века, нельзя не упомянуть, наконец, Этьена Кабэ. За это время пятью изданиями вышла его книга «Путешествие в Икарию». Это был фантастический роман о жизни на острове, где процветает полный коммунизм. Идеи Кабэ, которые, в сущности, не представляли собой ничего принципиально нового, завоевали широкую популярность, его газета «Популер» имела 2800 подписчиков, что для того времени было много. Последователи Кабэ говорили, что их число составляет 200 тысяч. Но это было сильное преувеличение. Когда, потерпев неудачу в создании коммунистических общин во Франции, Кабэ решил попытать счастья в Америке, с ним отправилось в это безнадежное предприятие всего 500 человек. Он также был весьма миролюбивым социальным реформатором и говорил, что если бы он держал революцию в кулаке, то никогда не разжал бы свой кулак.