Бланки никогда не требовал голову Ламартина или кого-либо другого. Просто Гюго совершенно не знал и не понимал Бланки. Кстати, вот что писал о нем сам Ламартин, встретившийся с Бланки в это время: «Бланки сам посетил меня однажды утром в то время, когда уверяли, что он замышляет недоброе против моей жизни. Я пошутил с ним по этому поводу. Я не верю, что владеющие духовным оружием берутся за кинжалы. Бланки заинтересовал меня более, чем испугал. Это была одна из тех натур, которые слишком насыщены электричеством времени и нуждаются в постоянной разрядке. Он страдал революционной болезнью, что и сам признавал. Долгие моральные и физические страдания наложили на его лицо отпечаток скорее горечи, чем злобы. Он говорил остроумно и обладал широким умом. Мне он показался потерявшимся в хаосе человеком, ищущим ощупью света и дороги в окружающем движении. Если бы мы встречались чаще, я мог бы надеяться сделать из него человека, очень полезного для республики. Но он был у меня только раз...»

Этот высокомерный, самодовольный отзыв знаменитого поэта и посредственного буржуазного политика тем более характерен, что во время встречи говорил один только Ламартин, а Бланки внимательно слушал и молчал, сразу поняв, что сделать из Ламартина человека, полезного для французского рабочего класса, никогда не удастся.

Чем же занималось Центральное республиканское общество? В основном там, естественно, говорили. И говорили о многом, если учесть, что среди членов общества были очень разные люди; рабочих там насчитывалось не так уж много. Зато в клубе состояли, например, Шарль Бодлер, другой известный поэт Леконт де Лиль, литературный критик Сент-Бёв, певец Пьер Дюпон, философ Шарль Ренувье и многие другие очень известные тогда люди. Разумеется, выступления интеллигентов, охотнее всех выходивших на трибуну, были часто непонятны для рабочих, то есть для тех, ради кого Бланки и создавал свой клуб, кто был объектом всех его размышлений, для кого он жил и боролся. Бланки терпеливо слушал все, даже самые нелепые речи. Но событием в деятельности общества всегда были выступления самого Бланки. Снова надо дать слово Альфреду Дельво (его описание внешности Бланки уже приводилось):

«Ничто во внешности Бланки не обнаруживало трибуна, а между тем его ораторская мощь была огромна; его скрипучий, резкий, шипящий, металлический, вместе с тем густой, как шум тамтама, голос заставлял дрожать, как в лихорадке, всех тех, кто его слушал. Его красноречие, — бившее не из прозрачного родника, а питавшееся у источников, кипевших величайшим пылом и благородством, — носило дикий характер и изобиловало поразительными, дисгармоничными нотами, раздражавшими слух и рвавшими, как клещами, сердце. Это красноречие, холодное, как лезвие шпаги, было, как и сталь, режущим и опасным; и тем не менее оно возбуждало мрачных энтузиастов, жадно ловивших его слова... Его энергичным речам, его полным ядовитого сока резолюциям, неизменно вызывавшим бурные аплодисменты, помогали еще некоторая ловкость, какая-то хитроумная гибкость, свидетельствующие о том, что этот человек никогда не давал увлекать себя своему воображению и бурному полету своего духа, а, наоборот, сдерживал их, друг за другом, одним дуновением своей воли... Он говорил лишь о том, что надо было сказать для получения желаемого эффекта. Его ум был чем-то вроде математической формулы: он оперпровал только с такими конкретными величинами, как история, человечество и т. и. Я восхваляю в этих строках его силу и выдаю вместе с тем секрет его мощи. Короче говоря: красноречие и характер Бланки были не огнем, тлевшим под золой, а льдом, положенным под костер...»

Именно благодаря этим своим качествам Бланки сумел придать работе Центрального республиканского общества целеустремленный характер. И ему удалось превратить его в самую передовую силу революции, выражавшую революционно-пролетарскую тенденцию. Это ясно обнаруживается в постановке обществом коренных, самых злободневных вопросов, выдвигавшихся событиями. Что же это были за вопросы?

Как это ни странно на первый взгляд, проблемы социализма, будь то в форме практических действий или теоретических принципов, занимали в работе клуба Бланки наименьшее место. Этот факт подтверждают все сохранившиеся источники и документы, и од вполне объясним. Ведь Бланки вообще считал нелепостью строить заранее планы социального переустройства, не получив главное орудие для этого, то есть власть. Утопические мечты подобного рода всегда вызывали у него саркастическую усмешку.

Но была еще одна более практическая и более непосредственная преграда, мешавшая Бланки выдвигать социальные проблемы. Уже говорилось об учреждении «Правительственной комиссии для рабочих» во главе с Луи Бланом. С 1 марта она начала заседать в Люксембургском дворце, где раньше заседала палата пэров, то есть самых избранных и почетных представителей орлеанистской монархии. Теперь, как шутили тогда, в роскошном зале заседали «рабочие-пэры». Действительно, сначала в Люксембургской комиссии было 200 делегатов рабочих, затем их число возросло почти до 700. Там же происходили заседания более 200 представителей от промышленников. Внешне все выглядело довольно помпезно: роскошный зал, на трибуне — красноречивый и образованный Луи Блан, который произносил длинные речи, излагая свои проекты введения социализма путем создания с помощью правительства рабочих ассоциаций.

Однако все это оказалось смешным, а потом и трагическим маскарадом. Бланки понял это сразу. Он сравнивал комиссию с прилганной, на которую клюнул ее председатель Луи Блан, сделавшийся из пророка социальной республики преподавателем политической экономии. Возможно, Бланки допустил ошибку, не разоблачив сразу лживую, демагогическую миссию Люксембургской комиссии, а изложив свое мнение о ней, лишь когда она уже перестала существовать? Видимо, он сначала хотел присмотреться к тому, что же действительно выйдет из этой затеи, а кроме того, опасался, что подобная критика будет компрометировать вообще идею социализма, столь близкую его сердцу.

Ведь вначале комиссия кое-что сделала практически. Это по ее предложению сократили на один час продолжительность рабочего дня. В Париже создали три рабочие ассоциации: портных, седельщиков и прядильщиков. Они получили правительственный заказ на изготовление мундиров и амуниции для Национальной гвардии. Комиссия занималась разбором конкретных конфликтов между рабочими и хозяевами отдельных предприятий. Но больше всего она занималась слушанием речей, а вернее лекций, самого Луи Блана. Тем самым она внушала всем рабочим Парижа мысль о том, что их делами, заботами, интересами серьезно занимаются. А за это время реакционные члены Временного правительства исподволь готовили реальную вооруженную силу для того, чтобы вернуть рабочих в их прежнее рабское состояние...

Луи Блан в это время призывал рабочих к терпению и умеренности и доказывал им, что от буржуазии ничего нельзя добиться силой, что это и не требуется, ибо все будет достигнуто мирным соглашением.

— Принцип, торжество которого мы должны подготовить, — сказал Луи Блан на первом заседании комиссии, — это принцип солидарности интересов... Да, защищать дело бедных, значит — я не устану повторять это — защищать дело богатых, значит защищать общие интересы. Поэтому мы не защищаем здесь интересов какой-нибудь отдельной группы.

Люксембургская комиссия была очень удобной для буржуазии ширмой, действуя за которой она в конце концов оставила от февральской революции только то, что было выгодно ей самой. Временное правительство возложило на Луи Блана и его заместителя рабочего Аль-бера фиктивную почетную миссию, а на деле оно просто удалило их из правительства, которое делало реальную политику, в то время как в Люксембургском дворце увлекались болтовней.

Клуб Бланки, например, под влиянием своего лидера встает на путь практической борьбы за то, чтобы революция приобрела как можно более демократический и даже социалистический характер. Такая тактика явилась ответом на явное движение вспять, которое стремились придать революции ее реакционные или так называемые умеренные члены во главе с Ламартином. Начало этого движения назад Бланки отметил уже в первый день своего пребывания в Париже 25 февраля в связи с выбором национального флага. Отказ от красного флага и избрание национальной эмблемой трехцветного ясно обнаружили опаснейшую тенденцию. Бланки почувствовал угрозу повторения истории 1830 года, когда плоды революции были сразу украдены у народа банкирами и Луи-Филиппом. Теперь происходил тот же процесс, но в замедленном темпе, не сразу, как во время июльской революции, а постепенно революционные завоевания растаскивались по кускам. Вслед за первой совершилась и вторая капитуляция, когда Луи Блан отступил от требования создать министерство труда, согласившись на замену его опасной фикцией Люксембургской комиссии. Необходимо было предотвратить дальнейшее сползание вправо и защитить завоевания революции. Для этого надо было прежде всего не допустить сокращения или ликвидации гражданских свобод, без которых деятельность левых клубов, и в первую очередь клуба Бланки, была бы парализована.