Для Бланки это суровый, жестокий урок. Он не верит больше в ценность всеобщего избирательного права. Более того, он считает его опасным. Для перехода к социализму необходима революционная диктатура, без которой нельзя сохранить власть. Отсюда начинается расхождение бланкизма и демократии как в мыслях Бланки, так и в практике его сторонников и последователей...

Для таких размышлений Бланки имел достаточно времени: в Венсеннском замке он провел девять месяцев. Революция уже практически задушена, но для Бланки она завершается на суде весной 1849 года. Власти сочли, что настал момент покончить с группой революционных вожаков, особенно с Бланки, упрятав их надолго в тюрьму. Судебный процесс оказался частью широкого наступления на все левые силы, развернутого для подготовки государственного переворота Луи Бонапарта. В Париже было неспокойно; республиканцы, хотя и с запозданием, объединяются в борьбе против угрозы новой, бонапартистской, монархии. Поэтому власти решили устроить суд подальше от Парижа, в Бурже.

В ночь на четвертое марта Орлеанский вокзал окружают два армейских батальона, несколько сотен жандармов. Под охраной крупного отряда кавалерии на вокзал с грохотом вкатывается несколько тюремных карет с решетками на окнах. Их втаскивают на открытые платформы специального поезда, везущего тринадцать узников и несколько сотен охранников в Бурже. На другой день в полдень они уже здесь, где их помещают в старинном здании XV века, в котором устроили тюрьму и где будет заседать Верховный суд. Поражает тщательная предусмотрительность во всем, что касается охраны заключенных и суда, и при этом полнейшее пренебрежение законностью. Верховный суд учрежден спустя полгода после совершения мнимого преступления — заговора с целью развязывания гражданской войны и государственного переворота. Старинный принцип права, по которому закон не имеет обратной силы, цинично отброшен. Но главное отличие нового процесса, где Бланки снова фигурирует как главный обвиняемый, в другом. Если в мае 1839 года под руководством Бланки революционеры открыто выступали с оружием в руках против власти, то теперь им вменяют в вину события 15 мая, которые были провокацией и где Бланки непосредственно не играл руководящей роли. Новый суд стал невероятным юридическим маскарадом, что, впрочем, соответствовало смыслу и духу подготовлявшегося тогда преступного государственного переворота.

7 марта начинается процесс. Вводят подсудимых, которые рассаживаются в окружении солдат на нескольких скамьях. В первом ряду: Бланки, Альбер, Барбес, Собрие и Распай. Сначала вспыхивает спор о законности суда. Протесты подсудимых о неправомочности этого судилища отклоняются. А затем следуют долгие часы допроса обвиняемых. После этого заслушивают показания полутора сотен свидетелей. Никакого заговора доказать не удается. Напротив, раскрывается картина полицейской провокации. Обнаруживается подлая роль полицейского наемника Юбера, объявившего о роспуске Национального собрания. Не случайно его нет среди подсудимых, хотя именно он сделал громогласное заявление, послужившее основой всего обвинения. Тактика обвинения проясняется совершенно четко. Ее цель — доказать, что Бланки был вдохновителем всех антиправительственных выступлений за время от 25 февраля до 15 мая. Бланки требует предоставить ему возможность сделать предварительное заявление. Спокойно, логично и убедительно он рассказывает о своем поведении на протяжении двух с половиной месяцев. Бланки напоминает о своей позиции накануне 15 мая, когда он возражал против участия членов своего клуба в демонстрации из-за Польши. И факты действительно подтверждают, что никакого заговора Бланки, как и других революционеров, просто не существовало. Вызванный в качестве свидетеля Ламартин убежденно заявляет, что 15 мая происходила стихийная демонстрация, что только случайное стечение обстоятельств привело к эксцессам в зале собрания и в Ратуше; Такую же версию событий излагает и Ледрю-Роллен.

Но судьям нужен заговор, возглавляемый именно Бланки. В самом деле, ведь никто же не будет спорить с тем, что, кроме него, среди подсудимых действительно не было человека, более пригодного для роли вождя восстания. Поэтому генеральный прокурор Барош свою обвинительную речь строит на основе именно этой идеи. Сначала он изображает идиллическую картину всеобщего братства и единства, воцарившуюся в дни февральской революции. Но затем он с негодованием переходит к описанию яростной враждебности против Временного правительства:

— Очагом этой оппозиции были клубы, и особенно Центральный клуб, руководимый подсудимым Бланки...

Прокурор рисует портрет коварного подстрекателя, стоявшего за антиправительственными выступлениями 17 марта и 15 мая:

— Да, именно обвиняемый Бланки подготовил эти действия против Временного правительства и организовал насилие. Но в момент, когда это насилие проявляется, он еще держится в стороне, пока успех сомнителен и неясен. До определенного момента он хранит молчание, удерживая в резерве средства для использования победы, если она будет достигнута. Но, если этого не произойдет, он имеет возможность оправдать все свои действия... 17 марта, как и 16 апреля, Бланки хотел отвратить народные демонстрации от их истинных мирных целей, чтобы превратить их в инструмент развязывания страстей и его ненависти против Временного правительства.

А затем генеральный прокурор прибегает к особенно коварному приему. Он говорит, что у обвиняемого имелись особые, личные причины провоцировать мятеж 15 мая. Через несколько дней после этой даты должен собраться суд чести из представителей клубов для рассмотрения обвинений его в предательстве в связи с «документом Ташеро». Бланки, утверждает прокурор, любой ценой стремился избежать такого рассмотрения, угрожавшего ему разоблачением. Конечно, невозможно было придумать лучшего средства сорвать суд чести, чем мятеж. После него действительно клубы закрыли, самого Бланки и других участников намеченного суда арестовали. Домыслы прокурора явно направлены на то, чтобы вызвать споры между обвиняемыми. Ведь он знает, что Среди них злейший враг Бланки — Барбес. Всем известная вспыльчивость Барбеса позволяла надеяться на успех этой провокации. Неужели она удастся?

В поисках доказательств «виновности» Бланки в заговоре прокурор не гнушается ничем. Начав свою речь с восхваления «свобод», дарованных французам февральской революцией, он обвиняет Бланки именно в том, что он воспользовался свободой слова, когда выступал с трибуны Учредительного собрания 15 мая. Мы уже видели, насколько сдержанной, тактичной была речь Бланки. Но прокурор превращает ее в подстрекательскую!

— Бланки провозглашал с трибуны все самые поджигательские призывы, которые только могли возбудить гнев народа: убийства в Польше, убийства в Руане, причины социальной нищеты, которые, по его словам, заключаются в самой организации общества... Бланки не пренебрег ничем, чтобы разжечь страсти. Его слова не были словами мира, и существо состояло в том, чтобы настроить бедных против богатых и направить к цели, которой он добивался. И он ее достиг: после его речи, даже в момент ее произнесения, возбуждение и беспорядок достигли апогея!

По словам прокурора, Бланки вышел из .здания собрания с криком: «Вперед, к Ратуше!» Те, кто знал революционность Бланки, могли и поверить в эту ложь. Правда, Барош вынужден признать, что в Ратуше его не было. Но зато он укрылся у своего сторонника Крус-са в доме № 15 на набережной Межисерри. А это недалеко от Ратуши, и, если бы дела там пошли успешно, он мог бы быстро туда явиться. Итак, Бланки обвиняют не в том, что он делал, а в том, что он мог бы сделать по предположению прокурора!

30 марта Бланки требует слова и получает его. Но это отнюдь не защитительная речь, как все ожидали. Это обвинение, это разоблачение его врагов:

— Сражаясь в первых рядах борцов за народное дело, — говорит Бланки, — я никогда не получал открытых, честных вражеских ударов. Мои враги действовали всегда из-за угла. Я никогда не обращал внимания на эти предательские вылазки. И время доказало с очевид-