Тем более что талантливо ведущийся журнал имел успех: первый номер — четыре тысячи экземпляров, второй — шесть, а третий — пятнадцать тысяч! Но судьба нового «Кандида» оказалась сходной с судьбой произведения Вольтера. Его первое издание было сожжено кальвинистскими властями на одной из площадей Женевы. Бланкистский «Кандид» просто запретили после восьмого номера. В качестве предлога использовали публикацию статьи на социальную тему, а также «оскорбление» официального религиозного культа. Кроме главного редактора Тридона, к суду привлекли трех сотрудников редакции: Васье, Тюрпена и Понна. Они получили разные сроки тюрьмы, от одного до шести месяцев, и штраф по сто франков. Во время судебного процесса имя Бланки даже не было произнесено. Однако в результате обыска в редакции обнаружили бумаги, которые могли использовать для нового преследования Бланки. Поскольку продолжал действовать пресловутый закон об общественной безопасности, Бланки, находившегося в больнице Неккера, сослали бы куда-нибудь, вроде проклятой Кайенны. Ему оставалось отбыть еще три месяца, и были основания опасаться, что так может случиться именно в день освобождения. Лакамбр советует Бланки принять меры предосторожности. Надеяться на снисходительность императорских властей глупо. Значит, необходимо организовать побег!

Еще до запрещения журнала Бланки стал посещать его сосед и друг по Бель-Иль — Казаван. Трудно было найти лучшего собеседника для обсуждения плана побега. Ведь у них был опыт, правда, плачевный. Но тем более он поучителен, ибо побуждал к особой осмотрительности. Главное, чтобы в больнице Неккера как можно дольше не узнали о побеге. Необходимо хотя бы несколько часов. Вспомнили практику подготовки побега в Бель-Иль, когда охрану долго приучали не обращать внимания на заключенных. Поэтому Бланки стал уходить из палаты, когда ему приносили еду. Сначала его принимались разыскивать. Но он всегда оказывался прогуливающимся где-либо поблизости. Поэтому ему оставляли ужин, даже если его не было в палате. К счастью, здесь служили не опытные полицейские стражники, а более доверчивые монахини.

Побег назначили на воскресенье 27 августа 1865 года, в день приема посетителей. Пришли два брата Левро с другом-студентом Ламблином. Затем явился Казаван. Закрыв дверь палаты, немедленно взялись за работу. Леон Левро коротко обрезал волосы Бланки, сбрил ему усы и бороду. Бланки совершенно преобразился, и друзья ее удержались от смеха. Смеется и сам Бланки, взглянув на себя в зеркало. На него еще надевают светловолосый парик.

Но вот кончается время, отведенное для посетителей. Слышно, как по коридору удаляются гости, навещавшие других больных. Первым из палаты выходит Ламблен, за ним Бланки, который разговаривает на ходу с Леоном Левро. Замыкают Эдмон Левро и Казаван, который в дверях задерживается и громко говорит, обращаясь к пустой комнате:

— Да, да, как договорились, дорогой друг. Я приду в четверг!

Вся группа спокойно проходит мимо охранника, который не узнает Бланки. Теперь надо подождать где-то около Северного вокзала отхода поезда, билет на который уже купили. Бланки прогуливается некоторое время по Севастопольскому бульвару и лишь за две минуты до отхода поезда является на перрон, заходит в вагон, и поезд трогается.

Неужели успех? Значит, никто ничего не заметил? Но это было не так. Сразу после ухода Бланки в его палату зашла молодая монахиня. Позже она расскажет племяннице Бланки, что увидела на полу бороду и волосы Бланки. Но она не сказала никому ни слова. Только на другое утро обнаружилось все, и директор больницы Демазьер сообщил о бегстве в полицейскую префектуру...

Но Бланки был уже далеко. В Брюсселе. На свободе.

Неудачи преследовали Бланки всю жизнь. Чего стоят злосчастные попытки бегства из тюрем Мон-Сен-Мишель и Бель-Иль! И вот наконец успех. Может быть, его шестидесятилетие окажется переломным в судьбе Бланки? Действительно, никогда еще он не пользовался такой любовью и преданностью своих последователей. Возникает бланкистская партия! Естественно, он хочет, чтобы все знали, как ошибались те, кто говорил, подобно Прудону, что над всеми его начинаниями тяготеет проклятие. В 1860 году, когда Бланки вернулся в Париж, Прудон злобно заявил, что неисправимый авантюрист постарается затеять новое преступление. Однако, утешался этот «социалист», «любое предприятие, с которым Бланки связывает свое имя, обречено на неудачу».

Бланки знал, насколько широко распространено это мнение. Поэтому он спешит оповестить о своем успехе. Перед отъездом в Брюссель он написал открытое письмо в парижские газеты, помеченное «Париж, 28 августа», которое было напечатано. Бланки объясняет мотивы своего побега и разоблачает беззаконие властей. Когда он подал апелляцию, то суд должен был по закону рассмотреть ее в 41 день. Но дело затянули на 142 дня. Поэтому, пишет Бланки, «вместо четырех лет я провел в заключении четыре года и шесть месяцев... Я не хотел еще дольше подчиняться беззаконию».

На первый взгляд письмо Бланки вызывает странное впечатление. Неужели он хочет показать пример уважительного отношения к закону и убедить, что его побег не является нарушением законности? Но это смешно, ибо вся деятельность Бланки была не только отрицанием законов Империи, но и самого ее существования. В действительности письмо оказалось результатом чисто психологического рефлекса, с одной стороны, расчета и предусмотрительности — с другой. Прежде всего он хотел дать знать всем, особенно своим сторонникам, что он не только существует, но исполнен решимости продолжать борьбу. Ведь известие об удачном побеге неизбежно привлекало больше внимания, чем десятки статей в каком-нибудь журнале вроде «Кандида». Вездесущая полиция несокрушимой Империи снова осталась в дураках!

Но сыграло роль и еще одно важное обстоятельство. Бланки на горьком опыте убедился, что любое его действие, любой шаг подвергаются клеветническому извращению, что властям недостаточно держать его в тюрьмах. Им надо морально уничтожить его. Это началось «документом Ташеро» и продолжалось на суде в Бурже, где его крайне сдержанное поведение 15 мая 1848 года представили в немыслимом виде коварного заговора. А его портрет в буржуазных газетах изображал Бланки в образе кровожадного чудовища. Можно было не сомневаться, что враги пустят в ход в связи с его побегом из больницы Неккера какую-то новую выдумку как плод непредсказуемой полицейской фантазии. Поэтому он хочет заранее дать общественности свою, правдивую, версию этого дела. Наученный горьким опытом, он предусмотрительно обезоруживает клеветников.

В Брюсселе Бланки снова поселяется в маленькой комнате у доктора Ватто. Начинается первый, действительно длинный период свободы. Как и раньше, он редко отлучается из дома. Но его связи с внешним миром, то есть в основном с Францией, небывало расширяются. Ежедневно он пишет по нескольку писем. Речь идет в них не только о конкретных делах, связанных с деятельностью бланкистов. Он ощущает острую потребность в информации о положении во Франции, где усиливается кризис Империи. В сентябре 1865 года его друг Гюстав Тридон снова предстал перед судом и снова был осужден на несколько месяцев тюрьмы за историческую книгу «Эбертисты». Это событие оказалось своего рода знамением времени. Дело в том, что одним из ярких признаков нарастания революционных настроений во Франции послужила историческая литература. Выходит очень много книг по истории, и, что особенно важно, эти книги имеют шумный успех среди публики. История оказалась своеобразным рупором выражения революционных взглядов на современность. Все интересуются историей, особенно историей революций.

Шеститомная «История революции» Жюля Мишле выходит дважды, и оба издания раскупаются. Огромный успех имели книги Бужара «Марат» и Амеля «Робеспьер». При этом речь идет не только об истории французских революций. Для борьбы против Империи годился любой пример любой узурпации власти каким-либо диктатором любой страны и любой эпохи. То, что по цензурным условиям нельзя было сказать прямо и открыто, говорили устами исторических деятелей прошлого. Блестящий пример такого использования истории — книга Огюста Ро-жара «Речи Лабиения», которая вызвала сенсацию. Поводом для автора послужил выход очередной книги самого Наполеона III «Жизнь Цезаря». Он желал прослыть литератором и поэтому выпускал под своим именем посредственную стряпню наемных писак. Это и натолкнуло Ро-жара на мысль написать «Речи Лабиения».