— Вопрос об обмене дважды обсуждался в совете... Я могу с согласия совета генералов сделать очень много, но без их разрешения — ничего. Я незнаком с Бланки; говорят, что он очень умен и очень опасен; он принадлежит к крайней революционной партии.

На следующий день, 14 апреля, состоялась вторая беседа. Тьер встретил Флотта стоя и заговорил, не дав сказать ему ни слова, категорическим тоном как об окончательно решенном деле:

— Обмен невозможен, так как возвращение Бланки в лагерь восставших было бы равносильно посылке вам на помощь силы, равной армейскому корпусу!

Тьер замолчал и, сделав паузу, равнодушно, как будто нехотя добавил:

— Впрочем, я поручаю вам передать архиепископу, что все может измениться со дня на день, что я ничего решительно не забыл, чтобы вывести его из того печального положения, в котором он находится.

Флотт понял, что это пустое, туманное обещание не меняет главного: обмен решительно отклоняется. Тогда Флотт, вспомнив, что Коммуна ради Бланки готова на все, торопливо заметил Тьеру, что в Мазасе находятся, кроме архиепископа и четырех других, предназначенных для обмена, много других заложников, что если он подпишет немедленно приказ об освобождении Бланки, то Коммуна освободит их всех.

Тьер отвечает новым отказом.

— Хорошо, — говорит Флотт, — дайте только слово, что вы подпишете приказ об освобождении Бланки, и завтра же взятые нами 74 заложника будут доставлены сюда.

Тьер снова повторяет свой отказ.

Флотт, описывая эту мрачную беседу, заключает: «При гиде непоколебимой решимости мне ничего не оставалось, как удалиться».

Флотт возвратился в Париж. Он немедленно рассказал о своих бесплодных переговорах бланкистам Риго, Ферре, Эду, Вайяну, Тридоиу. Затем он отправился в тюрьму Мазас и сообщил все, что сказал ему Тьер, архиепископу Дарбуа и аббату Дегерри.

— Как мало сердца у этого человека, — задумчиво произнес аббат.

— Скажите лучше, — поправил его архиепископ, — что у этого человека совсем нет сердца.

Счастье Дарбуа, что он не успел прочитать адресованное ему письмо, в котором Тьер обосновывал свой смертный приговор архиепископу. Священнослужитель наверняка потерял бы веру в бога, познакомившись с тем, как Тьер оправдывал свое решение. Это, пожалуй, непревзойденный по своей бесчеловечности и жестокому лицемерию документ. Он убедил бы прелата римско-католической церкви, что человек, если судить по Тьеру, не может быть плодом божественного творения. Тьер писал:

«Монсеньор,

С чувством глубокого сожаления правительство вынуждено отклонить предложение об обмене, которое ему направило Ваше Высокопреосвященство. Оно не имеет права в настоящее время предоставить свободу г-ну Бланки».

Тьер указал на якобы непреодолимое юридическое препятствие, не позволяющее произвести обмен. Оказывается, дело в том, что Бланки осужден заочно. Поэтому необходим новый суд, который, возможно, вынесет другое решение. Поскольку Бланки заочно приговорили к смертной казни, то иное решение означало бы длительное тюремное заключение или даже оправдание. Разве такая возможность не облегчает, а затрудняет обмен? Ссылка Тьера на «непреодолимое» юридическое препятствие настолько нелепа, что заставляет вспомнить о тех, кто говорил, что этому уникальному выродку были совершенно чужды нормальные человеческие представления о нравственности. Тьер привел и еще не менее «убедительный» довод: «Кроме этой юридической невозможности, имеется и еще соображение, которое не может не учитывать Ваше Высокопреосвященство. Как можно ставить на одну доску прославленного архиепископа Парижа, Преподобного кюре храма Мадлен и сенатора Бонжана с таким человеком, как Бланки?»

Потрясающая логика. Поскольку заложники и Бланки — люди разного ранга, Тьер предпочитает, чтобы не унизить заложников, обречь их на смерть...

Французский историк Александр Зэваэс пишет по поводу дела об обмене: «В глубине души Тьер очень мало беспокоился о том, уцелеют ли несчастный прелат и злополучные заложники Коммуны или погибнут; он не хотел давать революционному правительству умного и смелого человека, которого тому не хватало. А кто знал ненасытную и свирепую кровожадность Тьера, мог не без основания себя спросить: не входила ли казнь Дарбуа в его расчеты? Не была ли она для него средством, дававшим ему возможность представить коммунаров в более отвра-тигельном виде, а также шансом, который позволит ему позднее смягчить тот ужас, который, как он предвидел, вызовет у всех задуманная им кровавая расправа на улицах столицы? Если епископ будет казнен, а заложники расстреляны, общественное мнение будет возмущаться коммунарами и ©кажется более снисходительным к действиям тех, кто подавил восстание. Поэтому не следовало никоим образом соглашаться на обмен Бланки».

К. Маркс в своей работе «Гражданская война во Франции» специально останавливается на смысле переговоров об обмене Бланки, на роли, которую мог сыграть Бланки в Коммуне, и на мотивах действия Тьера. Маркс пишет: «Он знал, что, освобождая Бланки, он даст Коммуне голову».

Между тем дни Коммуны уже были сочтены. Наступил момент крайней опасности. В три часа дня в воскресенье 21 мая версальские войска вошли в Париж. Они не взяли его штурмом, они не бросались на приступ укреплений, ибо на них никого не было. Уже несколько дней, как ворота Сен-Клу и другие проходы в город никем не охранялись. Занятые внутренними распрями члены Коммуны упустили из виду главное — борьбу против общего смертельного врага. Даже теперь не было принято общего плана обороны. Члены Коммуны разошлись по своим округам, и оборона держалась в отдельных очагах, где было проявлено много героизма, но минимум военного искусства... Версальские генералы сразу же начали массовые расстрелы. Наступила страшная «кровавая неделя». В это время рядовые коммунары, которые своими глазами увидели, что творят версальцы с их товарищами, решительно потребовали от Рауля Риго и Теофиля Ферре выполнения декрета о заложниках. Тогда 24 мая и был отдан приказ о расстреле их небольшой группы, в том числе и епископа Дарбуа.

— Вот уже два месяца, — с отчаянием сказал друзьям Риго, — как версальцы всех расстреливают. Эти люди безжалостны. Мы никогда не собирались привести в исполнение закон о заложниках. И, однако, это было нашим правом. Я даже не собирался держать их в Мазас-ской тюрьме. Я хотел только одного — получить Старика! За него я бы им отдал всех, архиепископа, Дегеррп и прочих... Я бы выпустил всех из Мазаса, я бы всем арестованным выдал пропуска в Версаль. Но мне нужен был Бланки! Чего только мы не предпринимали! Дарбуа писал. Флотт с риском быть арестованным отправился к

Тьеру. Ничто не помогло. Впрочем, сейчас все кончено!

В этот день Рауль Риго, никогда не обращавший внимания на то, как он выглядит, был одет по всем правилам военного щегольства, как будто направлялся на парад. На нем был мундир с красными отворотами, с таким же воротником. Он был в офицерском кепи с кокардой — на красном околыше серебряная граната... Таким его и окружили версальцы и спросили, кто он такой.

— Я Рауль Риго, прокурор Парижской коммуны!

Через секунду он лежал на мостовой с раздробленной пулей головой. К концу «кровавой недели» горы трупов загромождали улицы города, их не успевали убирать. Убитых пытались топить в Сене, в прудах. Их обливали керосином и поджигали. Чудовищный трупный смрад окутал великий город. Люди, которые наблюдали человеческую бойню, определяли число убитых в тридцать тысяч человек...

Погребальным звоном по Коммуне звучали залпы версальских карателей, убивавших парижских рабочих. Злобная радость Тьера была тем более велика, что он мог теперь наконец избавиться от страха, что Коммуна освободит Бланки и обретет новую силу. Из-за этого страха он держал его в Кагорской тюрьме, не решаясь даже на перевод в более надежную темницу. Пока была сильна Коммуна, существовала опасность, что либо в Кагоре, либо по пути, во время перевозки Бланки, бланкисты освободят своего вождя. Конечно, были приняты строжайшие меры, чтобы местопребывание Бланки оставалось неизвестным. Ему запретили не только свидания, но даже переписку с кем-либо, даже с родственниками. За два месяца к нему в камеру наведались лишь местный префект и прокурор. К Бланки из охраны имел право заходить только старший надзиратель тюрьмы. Все попытки сестры Бланки добиться свидания с ним или просто узнать, где он находится, остались безуспешными. Напрасно и сам Бланки требовал встречи с судебным следователем.