Поиск
* * *
М. Шемякину
Когда идешь в бистро, в столовку,
По пивку ударишь,
Вспоминай всегда про Вовку,
Где, мол, друг-товарищ.
А в лицо трехслойным матом
Можешь хоть до драки.
Про себя же помни: братом
Вовчик был Шемякину.
Баба, как наседка квохчет
Не было б печали.
Вспоминай! Быть может вовчик
Вспоминай, как звали…
Шемякин — всегда Шемякин,
А посему французский не учи.
Как хороши, как свежи были маки,
На коих смерть схимичили врачи.
Милый, милый брат мой Мишка, разрази нас гром!
СТИХИ, ПОСВЯЩЕННЫЕ ПАМЯТИ ВЫСОЦКОГО
ПАМЯТИ В. ВЫСОЦКОГО
Бок о бок с шашлычной, шипящей так сочно,
Киоск звукозаписи около Сочи.
И голос знакомый с хрипинкой несется,
И наглая надпись: „В продаже Высоцкий…“
Володя, ах как тебя вдруг полюбили
Со стереомагами автомобили!
Толкнут прошашлыченным пальцем кассету
И пой, даже если тебя уже нету.
Торгаш тебя ставит в игрушечке „Ладе“
Со шлюхой, измазанной в шоколаде
И цедит, чтобы не задремать за рулем:
„А ну-ка Высоцкого мы крутанем“.
Володя, как страшно мне адом и раем
Крутиться для тех, кого мы презираем,
Но, к счастью, магнитофоны
Не выкрадут наши предсмертные стоны.
Ты пел для студентов Москвы и Нью-Йорка,
Для части планеты, чье имя галерка
И ты к приискателям на вертолете
Спустился и пел у костра на болоте.
Ты был полугамлет и получелкаш,
Тебя торгаши не отнимут — ты наш
Тебя хоронили, как будто ты гений
Кто гений эпохи, кто гений мгновений.
Ты бедный наш гений семидесятых,
И бедными гениями небогатых.
Для нас Окуджава был Чехов с гитарой.
Ты — Зощенко песни с есенинским яром.
И в песнях твоих раздирающих душу,
Есть что-то от сиплого хрипа чинуши!
Киоск звукозаписи около пляжа…
Жизнь кончилась и началась распродажа.
* * *
Всего пяток прибавил ты к той цифре 37,
Всего пять лет накинул к жизни плотской.
И в 42 закончил Пресли и Дассен,
И в 42 закончил жизнь Высоцкий.
Не нужен нынче пистолет, чтоб замолчал поэт.
Он сердцем пел и сердце разорвалось,
У самого обрыва, на краю простора нет,
Поэтому и жизнь короткая досталась.
Но на дворе ХХ век — остался голос жить:
Записан он на дисках и кассетах.
И пленки столько по стране, что если разложить,
То ею можно обернуть планету.
И пусть по радио твердят, что умер Джо Дассен,
И пусть молчат, что умер наш Высоцкий.
Что нам Дассен, о чем он пел — не знаем мы совсем,
Высоцкий пел о жизни нашей скотской.
Он пел, о чем молчали мы, себя сжигая пел,
Свою большую совесть в мир обрушив,
По лезвию ножа ходил, вопил, кричал, хрипел,
И резал в кровь свою и наши души.
И этих ран не залечить и не перевязать,
Вдруг замолчал и холодом подуло.
Хоть умер от инфаркта он, но можем мы сказать,
За всех за нас он лег виском на дуло.
* * *
Хоть в стенку башкой,
Хоть кричи не кричи,
Я услышал такое
В июльской ночи,
Что в больничном загоне,
Не допев лучший стих,
После долгих агоний
Высоцкий затих.
Смолкли лучшие трели,
Хоть кричи не кричи,
Что же вы просмотрели,
Друзья и врачи?
Я бреду, как в тумане,
Вместо компаса — злость,
Отчего, россияне,
Так у вас повелось?
Только явится парень
Неуемной души,
И сгорит, как Гагарин,
И замрет, как Шукшин,
Как Есенин повиснет,
Как Вампилов нырнет,
Словно кто, поразмыслив,
Стреляет их влет.
До свидания, тезка,
Я пропитан тобой,
Твоей рифмою хлесткой,
Твоей жесткой судьбой.
Что там я — миллионы,
А точнее — народ,
Твои песни-знамена
По жизни несет.
Ты был совесть и смелость,
И личность и злость,
Чтобы там тебе пелось
И, конечно, пилось.
В звоне струн, в ритме клавиш
Ты навеки речист,
До свидания, товарищ,
Народный артист!
ВЛ. ВЫСОЦКОМУ
Россия ахнула от боли,
Не Гамлета — себя сыграл,
Когда почти по доброй воле,
В зените славы умирал.
Россия, бедная Россия,
Каких сынов теряешь ты?!
Ушли от нас навек шальные
Есенины и Шукшины.
Тебя, как древнего героя,
Держава на щите несла,
Теперь неважно, что порою
Несправедливою была.
Тебя ругали и любили,
И сплетни лезли по земле,
Но записи твои звучали
И в подворотне и в Кремле.
Ты сын России с колыбели,
Зажатый в рамки и тиски,
Но умер ты в своей постели
От русской водки и тоски.
Пылали восковые свечи
И пел торжественный хорал,
И очень чувственные речи
Герой труда провозглашал.
Ах, нам бы чуточку добрее,
Когда ты жил, мечтал, страдал,
Когда в Париж хотел быстрее —
В Читу иль Гомель попадал.
Теперь не надо унижений,
Ни виз, ни званий — ничего!
Ты выше этих низвержений,
Как символ или божество.
Но привередливые кони
Тебя умчали на погост,
Была знакомая до боли
Дорога чистых горьких слез.
Иди, артист, судьба-шалунья
Теперь тебя благословит,
И сероглазая колдунья
К тебе на Боинге летит.
Вся олимпийская столица
Склонилась скорбно пред тобой
И белый гроб, парит как птица,
Над обескровленной толпой.
Но вот и все, по божьей воле,
Орфей теперь спокойно спит,
И одинокая до боли
Гитара у двери стоит.
Перейти на страницу:
Изменить размер шрифта: