- Опять боксера?

- Почему бы нет? Красивый зверь, спокойный, хорошо поддается дрессировке и при этом может быть препротивным. Идеальный друг для одинокого мужчины.

- Ты же - мой единственный друг.

- Да. Но одно другому не мешает. Хорошо, что ты мне напомнил. Нужно только придумать психологическое обоснование.

- Это уж ты сделаешь.

- Конечно, я. Просто ты перестал доверять людям. Твоя собака тебе дороже всех девушек из Фоли-Бержер, вместе взятых. Это очень сильно. Я, пожалуй, так поверну, чтобы она начала ревновать. Я в лепешку для тебя готов разбиться, но ты, кроме этого пса, никого знать не желаешь. Понятно? По вечерам вы сидите вдвоем, и это страшно.

Я посмотрел на Роберта; у него стояли слезы в глазах. Я никогда не видел его пьющим, а ведь знал, что он пьет тайком от меня, но понятия не имел, где и как.

- Может, ты б кончил пить, а?

- Не твоя забота. Сейчас главное - пес. Подумай лучше, какую ему дать кличку. И повести дело надо так, чтобы в момент убийства собаки у этой бабы в мозгах переплелись два чувства: радость и отвращение.

- Во-первых, не известно, будут ли у нее мозги. А во-вторых, почему радость?

- Потому, что она ревнует тебя к этому псу. Остается придумать образ. Ага! Когда ты в первый раз соберешься ее трахнуть, выбеги внезапно из комнаты, а вернувшись, скажешь, что забыл покормить собаку.

- Она выгонит меня ко всем чертям. И на этом все кончится.

- Ничего не кончится. Я тебя всегда умолял не учить меня и еще раз прошу. В твоих отношениях с собакой есть что-то ненормальное. Годы одиночества, женщина, которая от тебя ушла, постоянные неудачи с работой, седина в волосах… Лучше не придумаешь!

Дождь усилился, и нам пришлось зайти в кафе на углу, чтобы переждать ливень и заодно выпить кофе. В эту пору там было пусто, и хозяин сказал, что уже час как должен бы закрыть кафе, но неохота идти домой под дождем.

- Ты в какую сторону едешь? - спросил Роберт.

- В сторону Яффы, - сказал он. - Но автобусы уже не ходят.

- Высадишь нас в конце Алленби, - сказал Роберт. - Возьмем такси и заплатим пополам, хочешь?

- Хорошо, - сказал он. - Два кофе? Фунт.

- Почему это фунт?

- Потому что уже первый час ночи.

- Но ведь ты сказал, что не уходишь только из-за того, что боишься дождя. И собираешься с нами на пару брать такси. Какого же черта просишь за кофе столько, сколько дерут в ночном клубе?

- Потому что уже первый час ночи.

- Ты говоришь на иврите?

- Да, - сказал хозяин.

- Тогда почему запросил фунт?

- Потому что уже…

Роберт не дал ему докончить:

- Говоришь на иврите? Да или нет? Ну скажи: ты говоришь на иврите или не говоришь?

- На улице дождь.

- И что с того? Мы же не за погоду платим, а за кофе, - крикнул Роберт. - Теперь ты уже нам считаешь за дождь, а раньше за то, что время за полночь? Говоришь на иврите? Ну скажи!

Это был старый трюк: говорить на иврите Роберт почти совсем не умел, но, покупая собак, неизменно набрасывался на продавца с вопросом, знает ли тот язык. И всегда выигрывал.

- Я ошибся, - повысил голос хозяин. - Я вовсе не хотел говорить про дождь. Я хотел…

Роберт перебил его, крикнув:

- А что, может быть, нет дождя? Может быть, светит солнышко и пришел хамсин, а мы лежим на пляже и ждем, чтобы нам принесли пива? Верно? Прекрасный солнечный день. Мне душно, черт побери. Я мечтаю о прохладе.

- Я хотел сказать, что уже полночь, - надрывно крикнул хозяин. - А после полуночи…

Роберт в ответ крикнул еще громче:

- А то я без тебя не знаю, что полночь, да? Я думал, high noon

[7] и сюда сейчас явится Гэри Купер с пистолетом. И только призадумался, чем бы заняться в такое чудесное солнечное утро.

Я достал из кармана фунт; бросил на стойку и вышел. Я чувствовал, что промок до костей, точно на мне не было куртки и свитера, да еще плотной рубашки снизу. Их вопли звенели в ушах, и, хотя я ускорил шаг, этот гвалт меня преследовал. Но я был один и думал, что сегодня ночью смогу наконец заснуть. Подойдя к гостинице, я отвернулся и только сверху, из комнаты, посмотрел на Ибрагима: он стоял неподвижно, лицом к стене, а дождь стекал по его телу, и только волосы у него были жесткие, как днем и как на солнце.

Я снял куртку и свитер и спустился вниз. Когда проходил мимо Гарри, увидел себя в зеркале и подумал, что могу обойтись без рубашки, которая насквозь вымокла и прилипла к груди. Я сбросил ее и дал Гарри.

- Высуши к завтрашнему дню. Как - это уж твое дело.

Я вошел к ней в комнату; она еще не спала. Ни слова не говоря, я выглянул в окно и посмотрел на улицу; оказалось, что отсюда его не видно; он стоял, повернувшись лицом к стене, на другом углу.

- Я думал, он будет здесь, - сказал я. - Но, к счастью, его нет.

Она усмехнулась.

- Ты в себе уверен, - сказала.

- Иногда мне хочется его убить, - сказал я. - Не могу больше на него смотреть.

- И я не могу на него смотреть. Как только вернемся в Канаду, подам на развод.

- Я его ненавижу. На всем свете нет человека, которого я б ненавидел сильней. Когда вспоминаю, как он стоит.

Я замолчал; у меня не было уверенности, что его действительно нет. Возможно, я просто его не заметил. Я посмотрел вниз еще раз и тогда только убедился, что действительно не увижу его из этого окна, потому что оно выходило на боковую улицу.

- Нет, - сказал я. - Сегодня его не будет.

- Да. Он поехал в Хайфу. Оставил тебе записку.

Она взяла со стола конверт и подала мне; я сунул конверт в задний карман брюк и застегнул карман на пуговку, которую мне специально пришил Роберт, хотя никто, кроме меня, не носит джинсы с пуговицами, и только после этого посмотрел на нее и рассмеялся, а она тоже рассмеялась.

- Боже, - сказал я. - Забыл, что дальше.

- Что?

- Ничего. Вспомнил. Меня научили. Но тебе этого не понять. - Я подошел к двери. - Ты знала, что так случится. И я знал, что так случится. Только Роберт все перепутал. Теперь, когда у меня уже есть деньги, я в этом не нуждаюсь. Да еще черномазый этот стоит на углу и не оборачивается… - И повернул ключ.

Все было бы хорошо, если б не Роберт со своей спешкой. И если б дожди не кончились раньше, чем в прошлом году; но этого мы наперед знать не могли. Роберт пошел в туристское агентство и вернулся сияющий.

- Полный порядок, - сказал он.

- Уродина?

- Да. Очень удачно. Разводка.

- Моральная травма?

- Да. Все будет о'кей. Помнишь последнюю моральную травму? Ту старую перечницу из Чикаго?

- Да.

- Муж издевался над ней, мученья длились годами, и только ты, чистая душа, даже не знающий цены деньгам… верно?

- Можешь не договаривать.

Мы отправились к человеку, который нас финансировал, и там сидел еще один. Когда мы вошли, хозяин дома сказал:

- Это мой шурин.

Я усмехнулся.

- Чего усмехаешься? - спросил Роберт. Он вдруг побледнел. - Ты чего усмехаешься? Газет не читаешь, да? Ты депрессивный маньяк, псих, а я за тобой присматриваю. Скажи: чего ты развеселился? И я посмеюсь за компанию. Только кто нам будет платить? Потом, когда ее уже заберут в психушку, мы посмеемся вместе. А пока изволь быть мрачнее тучи.

- Я только улыбнулся.

- Какого дьявола? Что тут смешного? Объясни мне, прошу.

- Он сказал, что это его шурин, - ответил я. - У них рожи одинаковые - не отличишь. Каждый отсидел по пятаку в Дартмуре. Это последняя в Европе тюрьма, где есть телесные наказания.

Роберт успокоился.

- Превосходно. Он у нас такой. Грубый. Дикий. Хам. Один я еще могу на него влиять, и то все меньше и меньше. И лишь эта развалина… В Эйлате - вы понимаете, о чем речь. К тому же физически он очень силен. - Он указал мне на шурина хозяина дома. - Засвети этому малому промеж глаз. - И принялся расстегивать мою куртку.