Бугрит,—называет так помор явление миражей на Белом море.

Странники крестятся.

Чудеса!

Потом мы вступаем в полосу ветра; кормщик ставит парус и приговаривает:

—Славную поветерь бог дал. Преподобные Зосима и Савватий, несите нас на Святые острова...

Отлив тоже подхватывает нас, и лодка мчится, качается в волнах, брызги летят, обдают нас.

Странникам жутко: вот и назади начинает бугрить земля, подниматься на воздух.

Крестятся, шепчут молитву. Только кормщик да черный странник равнодушны: один привык, другому все равно. Старик помор даже весел, поветерь радует его.

—Ишь притихли! —смеется он.—А это не взводень, а только подсечка. Море наше бойкое, летом еще мало ветры обижают, а вот поплавали бы вы осенью да зимой. У нас море и зимой не замерзает.

Кто—то из молодых годовиков удивляется: «Отчего?»

—Оттого, что оно велико,—отвечает помор,—и все, что намерзает, то все уносит в горло, в океан.

—Господь вас хранит!

— Хранят, хранят преподобные! Бог знает, как век написан, долго ли, коротко ли пройдет. Везде—то ездим, по морям, да... Постоянно на море, вот и молимся, чтобы спасали преподобные. Вот и сейчас, зверину продал, везу, и хранят... Без них давно бы нас не было. Обещание —первое дело.

— Первое дело! —хором подхватывают испуганные морем странники.

—Взводень подымется и бога грызть,— продолжает помор.—Обещание положишь, посулишь там чего—нибудь, зверину ли, деньги ли, самому заметно, будто погода маленько меняется, не сразу, а ловчее проходит, виднее на море, легче ходить, взводень станет опадывать. Обещание первое дело.

—Первое дело! —опять откликаются все, будто связанные невидимыми нитями с этим старым и мудрым кормщиком.

— Обещание держишь, вот и хранят, тридцать зим выходил, так все видел. Но только Господь меня возлюбил, счастье давал, из тридцати зим только два раза и пронесло в океан.

—Расскажи! —стал я просить старика.

—Рассказал бы я тебе, государь мой, хороший человек, да старухи реветь будут. Как жили во льдах, так жутко.

Меня поддержали странники, и старик начал свой рассказ.

— Зима стояла лютая. Не знаю, как по—вашему, по—ученому, государь мой, а по—нашему так в задние годы морозы крепче были. Морозы крепче и люди крепче. Молодой народ, верно, стал полукавей, а наш народ был понатуристей. Лютая зима стояла! Сполохи играли, страсть! В ваших местах, слышно, этого нету?

— Нет,—отвечаю я старику,—у нас нет сполохов,—и, заинтересованный, как представляют себе поморы загадочное северное сияние, спросил: —Отчего бывают сполохи и какие они?

— Отчего бывают сполохи, я тебе не сумею сказать. Нам ли ведать, что у Господа в небе делается. Растворится небо, раскроется, будто загорится. Сперва —расширится и опять врозь слетается в одно. Страшно глядеть! Выйдешь, на пороге постоишь, да и опять в избу скорей. Страшно. Толкуют, будто это льды шевелятся в океане. Только это пустяки. А еще, что океанская вода загорается... Оно будто и так, в темную ночь, как по морю идешь, все сзади светлая дорожка бежит, светится. Может, и загорается, но только где нам знать, что Господь открывает.

Хорошо... Морозы стояли трескучие, а льды в нашем море не останавливаются, все мимо идут, в горло да в океан, а уж там, куда приведется: вверх ли, вниз ли. Тут я опять перебил старика. Меня поразило, что в океане, но словам помора, есть верх и низ, как в речке. Я объяснил это ему.

— В речке есть верх и низ,—ответил он мне,—и в океане тоже. Мы так считаем, что начало ему в горле нашего моря; тут верх его, а к Норвегии — низ. Верх и низ, так мы считаем и так от веков старики считали. Везде есть начало и конец, и ему где—нибудь предел Господний назначен. А ты, господин, меня не перебивай, а то недосказать мне всего. Землица—то святая все ближеет, все ближеет. Славно несет. Вот друга бы столько.

Старик спохватился.

— Благодарствуйте, святые угодники, и так хорошо, славно несет!

Морозы стояли лютые, у берегов намерзли льды гладкие, тонкие, ровные. О Крещенье подула морянка и все разломало. У берега мелочь, торос, стоячий лед, ледины да ропаки[21]. А между стоячим льдом и ходучим —водохожь. Самое время выбирать ледину да спущаться в море.

Под самое Крещенье приходят ко мне Андрей, да Степан, да Гаврила. «Михайло,— говорят мне,—веди нас в море!» —«Выбирайте,—отвечаю я им,—постарше кого, от себя я еще не хаживал, людей за собой не водил». Слушать ничего не хотят: веди да веди. Поглядел на них: народ крепкий, дородный. Наш двинский народ весь рослый, а тут отобрались молодец к молодцу. Поглядел и, будто я выше стою, по макушкам гляжу через них. Теперь—то сила худа стала, а смолоду я ражий детинушка был.

— Силен был?

— Ничего, была силушка, хвалиться не стану, а в людях свою работу не оставлял. Да и теперь, на старости, день пролежишь, два пролежишь, а глядишь, и поднялся, и пошел, гребешь да гребешь, как старый тюлень, дальше, дальше... Ну, приходят ребята, просят: веди их да веди в море. Тут и я помекаю, чем я им не юровщик. Принял честь с радостью, согласился. К этим трем ребятам, да еще хороших двух подобрали, да еще парня молодого за повара взяли, да Яшку —в том ошиблись; говорят же: в семье не без урода. Восьмой я шел, вот и вся наша ромша. Собрались, согласились, пошли к батюшке, молебен отслужили. После службы при батюшке обещались мне повиноваться, из—под моей воли не выходить и чтобы друг дружку хранить, как обневолит во льдах порато (сильно), крест поцеловали!

Тут старик на минуту перестал рассказывать, отвернулся к рулю и там долго завязывал какие—то веревочки.

— Так меня Господь и благословил,—продолжал он потом,—потому что у нас природно: отцы ходили, и вот и мы ходим. Отец мой сорок зим юровщиком выходил, и вот я. Потому что у нас природно и терпеть не могу. Все знают, какой я был: справедливый, распоряда хорошая, не бранился, табаку не курил. И Господь меня возлюбил, счастье давал, девять лет за себя ходил, а на десятом юровщиком выбрали, сам пошел своим передом и крещеных за собой в море повел... Хорошо, страннички. Стали ребята гулять, пить отвальную, потому на море водки —ни—ни. Он нее беда промыслу. Ребята гуляют, а жёнки в путь снаряжают: напекли хлеба, да муки наготовили, да масла, да рыбы сушеной; из одежи тоже, что чинят, что шьют. Чулки там, одевальница, буйно (брезент), рукавицы, бахилы. Много всего, всем домом идешь. Ребята гуляют, а я все заботу имею, все на море поглядываю, да на лед, лодку смотрю, в порядке ли. Выпили последнюю отвальную, простились с жёнками и поплыли на лодке. Вон туда, вон бугрит,

Юровщик указал рукой на чуть видный вдали Жигжинский маяк.

—Там и спущаемся. Приехали к мысу. На нем избушка махонькая есть. Развели там огонек, греемся, в окошко глядим, когда бог ледину хорошую даст. Суток не прождали —гляжу, идет ледина, верст в пять, белая, что поле. «Садись, ребята, в лодки; пришел,—говорю,—наш час».

Доплыли туда, вытащили лодки, все устроили, как надо быть. По божьему произволению пал ветер с гор и взял нас. Закрыло родимую сторонушку, только мы и знали ее. Кругом море, вверху небо, везде Господня воля, везде его святая милость.

Ну, старушки, терпите, это только присказка, а сказка будет впереди.

Ветры задули горние, протяжные, ходко ледина пошла. В три дня все море от Летнего до Зимнего берега промахнули, показалась Зимняя Золотица. Только глянули, и закрыло: море, да небо, да лед ходучий. Тут вскорости начался у нас и промысел. К трем святителям бельки родятся, детки звериные.

— И деточки есть у них? —спросила старушка, все еще не забывая про зверя, похожего на человека, показавшегося за лодкой.

— У каждого зверя дети есть,—отозвался черный странник.

— От детей—то нам и главная польза,—продолжал рассказчик.—На них не нужно и зарядов тратить, и матерый зверь от детей не уходит, хоть руками бери.

— Куда же от деточек уйти,—пожалела старушка.