—Чувствуете,—говорю я штурману,—аромат?

—Еще бы,—отвечает он радостно,—берегом пахнет. При этом ветре всегда в океане берегом пахнет.

Берег дышит на нас ароматом,—и штурман поверяет мне свои мечты. Ему бы хотелось больше всего поселиться на берегу, где-нибудь у озерка, и ловить рыбу.

Я его поддерживаю, правда же хорошо.

Мы мечтаем об озерке и удочке и смотрим, как на носу, на фоне синего теперь океана, рыбаки сидят на опрокинутых ведрах и чистят уже третью тысячу пудов рыбы. Они бросают в море головки мелкой рыбы, и они там в воде зеленеют и светятся, манят акул, а трал захватывает их, вынимает из моря на палубу.

И как это странно: мечтать о лужице и удочке на берегу в виду целого океана воды. Но что же делать, пахнет берегом, такое свойство аромата земли.

—Я уже сделал первый шаг,—говорит штурман,— женился...

—И лучше стало?

— Много лучше. Теперь уж я знаю, куда приеду, зачем приеду. А бывало, выйдешь на берег и пустишься, ка-ак шальной олень. Напоят тебя, оберут. В одной рубашке приползешь к кораблю на четвереньках. Наверх уж лебедкой поднимают. Да в наказанье другой раз лишат берега. А как моряку без берега!

Я смотрю сверху на Матвея и не могу не улыбнуться ему. Ветер с земли и аромат ничуть не волнуют его, он по—прежнему спокойно чинит трал, но здоровье так и выпирает на его красное курносое лицо, и он без мысли улыбается, просто от теплого ветра.

—Ну, а ты, Матвей, женат?

—Не-ет...

—А как же?

—А так, мне и без бабы хорошо. Путаться с ней. Денек, два побыл на берегу —и в море. В море хорошо всей грудью дышишь. Ишь, благодать какая!

И он вдыхает аромат воздуха.

Но всем, кроме Матвея, хочется на берег, всех волнует этот береговой ветерок. И все делают намеки капитану. Не хватает веревочек для починки трала. Провианта мало. Машинист что—то толкует о масле. Капитан мрачен: соли нет, рыба портится, а лов хороший.

—Да что вы, сговорились, что ли, все? —восклицает он и, мрачный, спускается в трюм.

—Сходи, сходи,—смеется юнга,—я тухлую рыбу наверх положил, понюхай.

Из трюма капитан появляется еще более мрачный, но с готовым решением.

—Сюд—вест! —говорит он штурвальному.

Пароход повертывается и полным ходом летит в ту сторону, откуда дует ароматный береговой ветерок.

ГЛАВА 5

АНАРХИЧЕСКАЯ КОЛОНИЯ

СЕВЕРНЫЙ ОРЕХ

Из разорванных утренних туманов показывается черный Мурман, будто старик с седой бородой.

Мы теперь в ближайшем соседстве с Норвегией; самое слово Мурман происходит от норвежского Норман. Наш пароход быстро бежит навстречу этому старому деду, одиноко стерегущему здесь, в Ледовитом океане, наши зеленые поля и города. Туманы поднимаются выше и выше, и вот перед нами не старик, а древний окаменелый слон свесил громадный хобот в океан и пьет воду. Кожа старая, землистая, слежавшаяся в складки. Но утром, когда солнце разгоняет туманы, и камень живет. Черный лоб краснеет, разглаживается, приветствует, радуется, как только может радоваться старый окаменелый слон. Теперь мы уже различаем в складках скал белые клочки снега, последние следы недоверия на морщинистом лбу.

— Красиво? —говорю я капитану,

—Что красиво?

—Эти горы... и все... так...

Капитан думает, что красивым можно назвать только берег, усеянный селами, городами, зеленеющий, но черный Мурман... камень... без малейших признаков жизни...

—Красивая земля,—не очень искренно соглашается он,—но что в ней, пустая.

—А море! —говорю я, указывая на спокойные валы зыби, от которой у скал непрерывно взлетают высокие белые фонтаны.

— Да, море... море... да...

Я заражаю его, привыкнувшего ко всему этому, своим интересом к этой новой для меня природе... Он вглядывается в берег, будто увидел его в первый раз. Но через минуту вспоминает, что у него какая-то практическая цель, нужно что-то погрузить, выгрузить, забывает о красоте черных скал над океаном и дает условный свисток. Горы откликаются, высылают из трещин лодку, другую, третью...

— Тут целый флот!

—Это еще что,—отвечают мне,—а бывает, народу глядеть не переглядеть, считать не пересчитать, растянутся по морю, что лес, облепят пароход, что мухи.

Лодки —большею частью те знаменитые мурманские «шняки», на которых промышленники выезжают далеко в океан ловить рыбу и постоянно гибнут на них. Это те шняки, которые на Севере служат символом русской культурной отсталости и постоянным предметом насмешек соседей-норвежцев. Между шняками попадаются и красивые, похожие на античные суда, «елы», более совершенные лодки, но и то уже оставленные норвежцами, применяющими теперь безопасные палубные боты.

Лодки и елы тесным кольцом окружают пароход, стучат друг о друга. Здоровенные поморы прыгают из одной в другую, то ругаются, то хохочут: всем хочется раньше попасть на пароход. Взбираются на палубу, ворочают бочки. Одному великану, я вижу, не терпится; он, не дожидаясь помощи машины, поднимает бочку на борт и... бух! —лодку внизу заливает наполовину водой... Общий хохот.

Здоровая, веселая, свободная жизнь, совсем незнакомая жителям средней России и даже тем деревенькам Беломорья, которые расположились на Летнем берегу против Соловецкого монастыря. Сюда, на Мурман, ездят только те поморы, которые живут на западном берегу Белого моря, которые, собственно, и называются на Севере «поморами».

— Хорошо! —говорю я нашему капитану.

— Ничего,—отвечает он,—народ хороший. Грубоваты только. Да это ничего. Северный человек —орех, его раскусить нужно.

— Поезжай к ним,— советует старик,— посмотришь. Через, неделю пароход придет, и уедешь.

— Не-де-лю!

—Что тебе неделя, все равно веку идти.

«В самом деле,—думаю я,—что такое неделя, а для сравнения с Норвегией, в которую я поеду, хорошо побывать среди этих великанов, потомков новгородских дружинников». Беру свой чемодан и спускаюсь вниз.

—Можно? —спрашиваю одного, другого, третьего. Никто не отвечает. Один, опираясь на мое плечо, перескакивает в другую лодку, другой наступил на чемодан. Между этими людьми я становлюсь маленьким, исчезаю.

— Можно?

— Сиди-и... Сел и сиди. Сиди и сиди!

Везут и высаживают на голые скалы «Под пахтой», как называют тут небольшую бухточку между горами {пахта —гора).

—Это становище?

— Нет, это Пахта, становище далеко, версты две.

—Я просил вас свезти меня в становище!

—Ты просил, а мы тебя не просили. Сам сел. Да чего тебе... Мужик ты дородный, клади чемодан на плечи, да по горам... Шагом марш! Тропинка есть, славно дойдешь. С богом, вон тропинка!

Одет я, как барин, во всяком другом месте, в чаянии двугривенного, мне сделали бы все.

Но тут —ни малейшего поползновения, еще мне в насмешку дадут, если я предложу.

Вот он, северный-то народ... «Северный человек,—будто все еще слышу я слова капитана,—орех, его раскусить нужно».

Раскусить так раскусить, делать нечего. Я вскидываю себе на плечи чемодан, пуда в два-три весом, и поднимаюсь на скалы.

—Вот так,—слышу я за собой.—Вот так, иди и иди. Шагом марш! Тропинка приведет к месту!

* * *

Какая это тропинка! Тут на голом камне и не может быть тропинки. Это просто едва заметные пыльные следы сапог пешеходов на черных камнях гранита. Я поминутно теряю след и то поднимусь слишком высоко, то опущусь до какой-нибудь расселины, которую нельзя перейти, и снова возвращаюсь искать следы сапог на камнях.

Раз так я поднимался к отвесной стене над морем и заметил, что из трещины скалы свешивается пучок лиловых колокольчиков. Заинтересованный, как они держатся на голом камне, как они могли тут вырасти, и осторожно протягиваю руку вниз, срываю. Настоящие сочные цветы и пахнут свежим лугом, как пахнут непахучие цветы. Они устроились здесь в трещине скалы. Разглядывая цветы, я вдруг замечаю, что край моего пальто показывается то на фоне черных камней, то над зеркалом воды. Другой край тоже качается, и колокольчики в руках качаются, и все покачивается: пуговицы, цепочка. Я понимаю, что это от морской качки, но странно то, что я сам смотрю на себя, сознаю и не останавливаюсь, будто это не привычка, приобретенная на судне, а скалы над океаном качаются. Спешу уйти вниз, спускаюсь к зеленоватому местечку. Это озерко, окруженное мохом. Тропа упирается в воду, глубоко, нельзя перейти, Что бы это значило? Приподнимаюсь наверх поискать новую тропу и вдруг понимаю, что это не озерко внизу, а временная вода океанского прилива. Чтобы ориентироваться в местности, я поднимаюсь еще выше и вдруг вижу, что я подошел почти к самому становищу.