Девочка заплакала еще сильнее, но руки ее, как бы помимо воли, ухватили неровный край обоев.

— Прекратишь же ты, наконец!

Мама схватила дочь за плечи и потянула к себе. Алла не сопротивлялась, но край обоев не выпустила из рук. Большой кусок оторвался от стены и рухнул на пол. Угол был безнадежно испорчен.

— Что же это такое она со мной делает? — растерялась мама Рита и заплакала. — Будешь стоять, вредная девчонка, посередине комнаты, пока не осознаешь свой поступок. И в кого ты только такая уродилась?

«В меня, — грустно подумала баба Валя, — вся в меня». Она вспомнила, как ее в таком же возрасте отец лупил в коридоре около вешалки ремнем, а она, не обращая внимания на боль, упрямо резала ножницами мех отцовской шубы. Чем сильнее он ее стегал, тем ожесточеннее она кромсала шубу. Так и не уступила. «Нет, определенно она в меня», — еще раз подумала баба Валя и тяжело вздохнула. Характер девочки не предвещал ни ей, ни маме Рите спокойной жизни.

— Да что же это такое делают с девочкой? — сказала баба Ната. — Я пятерых детей воспитала и трех внуков вынянчила и никогда у меня ничего подобного не было. Разве так можно?

Ее сухонькая фигурка выражала непонимание, губы были поджаты. Она осуждающе покачала головой и мелкими шажками прошла за ширму. Минут через десять она появилась оттуда в своем выходном платье с перламутровыми пуговицами и с чемоданчиком в руке.

— Ольга, я поеду на Никитинскую.

— Зачем это? — удивилась моя жена.

— Поживу там, Валентине помогу по хозяйству. За Аллочкой присмотрю, — виновато ответила бабушка.

— Всегда вы не вовремя придумываете, — рассердилась Ольга. — Вы же знаете, что эта неделя у меня трудная. Я не могу заниматься завтраками и обедами.

— Не держи меня, Ольга, пожалуйста, — попросила бабушка.

— Конечно, Бабулия, поезжай, — сказал я.

Ольга промолчала, и баба Ната, воспользовавшись паузой, юркнула в коридор.

Я не знаю, о чем думала моя жена в этот момент, а я вспоминал о том, как бабушка писала мне письма в Москву. Ей было восемьдесят два года, когда я учился на первом курсе. Во время каникул бабушка отвела меня в сторону и, конфузясь, попросила купить ей букварь. Меньше чем через полгода она научилась различать буквы, и я стал регулярно получать письма, начертанные огромными печатными каракулями, с чудовищными ошибками. Но для меня не было ничего дороже этих писем. В восемьдесят два года она выучилась грамоте, чтобы переписываться с внуком, подавать ему советы и узнавать без посторонней помощи, как он живет один в большом городе. Сейчас ей было девяносто лет, и она, озабоченно помахивая маленьким чемоданчиком, помчалась выправлять жизнь правнучки.

Ольга сидела и сердилась на бабушку, а я думал об удивительной связи между людьми старыми и молодыми, маленькими и большими, и мне все сильнее и сильнее хотелось написать об этом книгу. Но я не знал, будет ли у меня когда-нибудь для этого возможность.

Бабушка вернулась домой так же неожиданно, как и ушла. Вид у нее был странно виноватый, выходное платье с перламутровыми белыми пуговицами потеряло свою элегантность и строгость, потому что было вместо широкого пояса с шестью золочеными дырочками было подпоясано тесемкой.

— Бабушк, а где же твой пояс? — удивился я.

Она засуетилась, ответила неохотно:

— Куда-то задевался. Аллочка, наверное, спрятала.

— Что это вы так быстро вернулись? — подозрительно спросила Ольга.

— Я вспомнила, что мне должны принести пенсию, — сказала бабушка и перевела разговор на другое: — По дороге я зашла на базар, купила цветной капусты. Пожарить на ужин?

Мы не стали ее больше ни о чем расспрашивать.

— Завтра сходим, узнаем, что там произошло, — шепнула мне жена.

Мы договорились встретиться после работы у кинотеатра, чтобы вместе навестить нашу непокорную девочку. Но в полдень вдруг раздался телефонный звонок, и Ольга грустным голосом сказала:

— Я не пойду.

— Почему?

— Боюсь, увидит меня и испугается. И как я, умная женщина, допустила такую глупость — стала раздевать девочку, чтобы доказать ей, что каждый должен честно относиться к своим обязанностям? Ведь для ребенка достаточно того, что он видит, честно или нечестно относятся к своим обязанностям его родители. Лучшего примера не придумаешь. Так ведь?

— Так, но почему ты не хочешь идти? Она уже давно забыла.

— Нет, нет, — сокрушенно ответила Ольга. — Ты не понимаешь. Тут есть одна тонкость. Она была убеждена, что я хотела ее голой выгнать на улицу. Ты зайди ко мне на работу перед тем, как пойдешь на Никитинскую. Я купила ей вязаную шапочку с двумя помпонами. Передашь и посмотришь, как она примет. Если обрадуется, тогда позвонишь, и я подъеду. Вызову такси и через пять минут буду.

— Послушай, что ты выдумываешь, — разозлился я. — У детей каждый день новое событие. Она давно забыла.

— Пойми же ты, я не хочу ее потерять, — сказала с досадой жена. — Я не хочу закреплять неприязнь, которая сейчас есть в ней ко мне. Если тебе трудно заехать за шапочкой, так и скажи.

Мне было нетрудно. Я, можно сказать, с удовольствием заехал за шапочкой и потом всю дорогу злорадно думал в такт дребезжащему трамваю о том, как осмотрительны становятся взрослые, когда выясняется, что они могут потерять любовь и уважение маленького человека. Шапочку купила и будет сидеть у телефона в ожидании того, как Алла примет подарок через посла.

Но вручить сверток мне не пришлось.

— Никаких подарков! Никаких шапочек, — громко сказала баба Валя.

Алла, увидев меня, обрадовалась, но суровые бабушкины слова помешали ей, как обычно, подбежать и повиснуть на мне. Она издалека поздоровалась со мной и спряталась в своей комнате.

— Что еще стряслось? — скучно поинтересовался я.

— Пусть она тебе сама расскажет, бессовестная. Маму свою обидела так, что та расстроенная на работу пошла.

— Сказала что-нибудь нехорошее?

— Плюнула. Она у нас теперь плюется, как верблюд. Она дождется, что я поднимусь и уеду в Астрахань жить к Иринке и тете Броне.

— Не надо, баба Валя, не сердись. Со всяким может случиться, — начал я ее успокаивать.

— Да? — иронически спросила она. — Ты бы посмотрел, как она вчера с бабой Натой поступила, тогда по-другому заговорил бы. Что-то ей не понравилось, и она заявила бабе Нате: «Уходи!» Та, конечно, обиделась. «Хорошо, я уйду», — и пошла к двери. Тогда эта маленькая тиранка забежала, загородила дорогу и заявляет: «Я говорю, в ту комнату уходи, к куклам».

— Правильно, — обрадовался я. — Она ее не прогоняла, а приглашала играть в другую комнату.

— Да? — опять спросила баба Валя. — Если ты ничего не понимаешь, то я не виновата. Защитник нашелся.

Я смущенно замолчал, заглянул в комнату, где спряталась моя племянница. Глазенки у нее забегали, когда она встретилась с моими глазами, плечи сжались.

— Аллочка, зачем же ты так обижаешь хороших людей?

Я подошел, выпрямил ей плечи и тут увидел на гвозде почти под самым потолком пояс бабы Наты с шестью золочеными дырочками.

— Нашелся? — обрадовался я. — Зачем вы его повесили так высоко?

— Он висит здесь, чтобы она знала, — объяснила баба Валя, входя к нам. — Она вчера довела всех до того, что баба Ната сняла пояс, протянула мне и попросила выпороть твою прекрасную подружку.

— Я его все равно спрячу, — мрачно пообещала девочка — Все уйдут, а я возьму и спрячу.

Пояс был повешен над кроватью Аллы с таким расчетом, чтобы она его видела, а достать не могла.

— Значит, первое, что радует ей глаза, когда она просыпается, это орудие порки? — спросил я.

— Да, — жестко ответила баба Валя. — Пусть помнит. Нас тоже учили ремнем.

Я ушел в плохом настроении. Дома в Березовой роще минут пять я не отвечал на вопросы Ольги и бабы Наты. Я накапливал в себе побольше злости и, когда молчать больше было нельзя, спросил, словно выстрелил из пистолета:

— А что же ты нам не все сказала про свой пояс?