— Мир вам!

По дороге, когда они поднимались к Ахульго, Барты-хан спросил имама, хитро улыбаясь:

— Сын брата моего, почему ты, садясь рядом с этим гяуром, подложил под себя полу его черкески?

Нечто вроде грустной усмешки появилось на спокойном лице Шамиля. Искоса глянув на идущего рядом дядю, он ответил:

— Это я сделал умышленно, на случай если бы последовала измена и он захотел вскочить первым. Таким образом я бы удержал его. — Помолчав немного, Шамиль добавил: — Противникам свойственно не доверять друг другу, а мне приходилось не раз бывать свидетелем их обмана.

Как только вернулся имам, ученые, старики и наибы собрались у него на совет.

Изложив требования, предъявленные русским командованием, имам сказал:

— Я отдам им старшего сына Джамалуддина, но с условием, что кто-нибудь из наших взрослых пойдет с мальчиком к ним.

Присутствующие молчали, согласно кивая. Не откладывая вопроса, имам тут же спросил:

— Кто желает пойти с ним?

— Я пойду, — сказал Юнус, поднимаясь с места. — У меня нет семьи, нет своих детей, там постараюсь заменить мальчику родного отца.

— Да хранит вас аллах, — сказал имам и продолжил: — А теперь хотелось бы услышать мнения насчет моей явки в стан противника для переговоров с их предводителем.

— Это ловушка, не стоит идти, — решительно сказал Сурхай.

— Не следует доверять им, не следует… — раздались голоса ученых и наибов.

Когда наступила тишина, заговорил Барты-хан:

— Я тоже за то, чтобы не идти имаму, ибо этим людям доверять нельзя. Они делают одно, думая о другом. Нам нужно выиграть время. Несмотря на знойные дни; лето на исходе. В воздухе пахнет осенью. В первые дни сентября у нас зачастую наступает резкое похолодание, идут дожди, а иногда выпадает и снег. Если так случится и на сей раз, мы выиграем. Враг не останется под открытым небом, в летней одежде, без провианта и корма для животных.

Все согласились с Барты-ханом.

— Приложим все усилия, чтобы как-нибудь продержаться до наступления холодов, — сказал имам.

В тот же день, перед закатом солнца, Граббе прислал своих представителей за аманатом. Когда сообщили об этом Шамилю, лицо его сделалось белым. Но внешне он казался по-прежнему спокойным. Обратясь к Юнусу, тихо сказал:

— Пойди приведи мальчика. — Сам он, не входя в дом, стоял в узкой улочке в окружении наибов.

Когда Юнус вошел в низкую саклю, надстроенную над пещерой, Патимат кинулась навстречу. Юнус глянул на ее измученное лицо, впалые от бессонницы, красные от слез глаза и виновато опустил голову. Но женщина не подняла крика, не упала к ногам наиба. Голосом приглушенным и спокойным она спросила, указав на Джамалуддина:

— Ты за ним?

— Да, сестра моя.

— Он готов. Возьми вон те хурджины, там его одежонка, немного толокна и Коран.

Чтобы успокоить мать, Юнус сказал:

— Не отчаивайся, я иду с ним и, пока буду жив, не дам никому в обиду.

— Пусть аллах продлит дни твои, отняв у меня, пусть душу мою пожертвует во имя вашего благополучия. — Сказав это, Патимат обратилась к сыну: — Джамалуддин, свет очей моих, подойди ко мне.

Мальчик послушно подошел, за ним последовал и сидевший на полу пятилетний Гази-Магомед.

— Прощай, сынок, будь достойным своего отца, обними Гази-Магомеда.

Джамалуддин исполнил волю матери.

Сакля незаметно наполнилась толпой женщин. Патимат старалась достойно держаться перед мальчиком. В этот тяжелый час глаза ее остались сухими, тогда как по щекам остальных струились слезы.

Когда Юнус взял мальчика за руку, собираясь увести, от толпы женщин отделилась одна, высокая, стройная, несмотря на заметную беременность. Чуть приподняв черную шаль с лица на голову, она сказала:

— Джамалуддин, родной мой, постарайся разыскать там своего двоюродного брата Гамзата. Скажи ему, что мать шлет ему салам и передала гостинец. — Женщина протянула мальчику маленький узелочек с зернами жареной кукурузы.

— Хорошо, тетя, я передам.

Это была сестра Шамиля — Патимат. Юнус увел Джамалуддина. Выйдя на улицу, мальчик подбежал к отцу, Шамиль взял его за руку. В сопровождении наибов, ученых и толпы мужчин они пошли в сторону дороги.

Женщины провожали их молча, стоя на крышах, среди них не было видно только матери Джамалуддина.

Подойдя к завалу, преграждавшему путь, имам забрался на него и остановился. На той стороне, внизу, два офицера в сопровождении нескольких нижних чинов стояли в ожидании.

— Доброго пути, сын мой, — сказал имам, протягивая мальчику руку.

Джамалуддин пожал руку отца.

— Теперь попрощайся с остальными, — сказал отец.

Мальчик, спокойно улыбаясь, стал подходить к мужчинам и пожимать им руки. Когда подошел к Юнусу, стоявшему с краю, тот взял его на руки, осторожно спустился с насыпи и передал мальчика подбежавшим офицерам.

— Да будет мой сын под твоим покровительством, о аллах! — прошептал Шамиль.

Он стоял на завале до тех пор, пока сын не скрылся за палатками. Стояли молча, неподвижно и его соратники.

На следующий день после выдачи Джамалуддина в заложники от генерала Граббе вновь явился представитель, который сказал вышедшему навстречу Барты-хану:

— Наш командующий требует безоговорочной явки вашего имама к его превосходительству.

В ответ Шамиль написал генералу Граббе письмо. В нем говорилось:

«Поистине являясь рабом аллаха и будучи избран народом, я выполняю его волю, так же как ты исполняешь волю своего царя. Умнейшие из наших людей не советуют мне идти в твой лагерь, ибо они не доверяют вам. Если ты дашь нам возможность покинуть Ахульго и уйти в горы, этим сделаешь доброе нам и тем, кого ведешь. Я отдал тебе своего сына, согласно требованию это равносильно поражению. Не причините ему зла, ибо я до последнего вздоха буду проклинать вас и причинять вред. Для соответствующего воспитания в духе того народа, откуда он вышел, приставьте к мальчику чиркеевского старшину Джамала, плененного вами несколько лет тому назад, ибо этот человек ученый и благовоспитанный.

Если сделаете так, лезвие моего клинка не увидит ни сияния солнца, ни света луны. И мир! Имам Шамиль».

Прочитав письмо имама, генерал сказал полковнику Пулло:

— Попробуйте уговорить этого упрямца с помощью наиба, который пришел к нам с его сыном.

Тогда Пулло вызвал к себе Юнуса.

— Послушай, наиб, — сказал он, — нам известно, что ты считаешься влиятельным и самым приближенным к имаму. Нашему командующему необходимо во что бы то ни стало поговорить с Шамилем.

— Но он не давал согласия, — перебив Пулло, сказал Юнус.

— Да, но условия, которые предъявляет имам, неподходящие для нашего генерала.

— Нельзя же ставить условия, подходящие исключительно для вашего вождя, — заметил Юнус.

— Мы можем требовать то, что нам выгодно, поскольку инициатива перемирия была за вашим имамом.

— Если он придет, а ваш представитель потребует от имама то, что нельзя выполнить, мир будет нарушен? — спросил Юнус.

— Ничего не поделаешь, — ответил полковник, — мы выполняем волю нашего царя, а ваши дела — в ваших руках. Если Шамиль согласится прийти к нам, за это ему будут оказаны благодеяния до конца дней.

— Он не согласится, а если бы даже и согласился, то там найдутся такие, которые станут поперек пути, — предупредил Юнус.

— И все-таки наш командующий хочет, чтобы ты пошел и попытался уговорить имама. Кроме того, он требует переселения чиркатцев и гимринцев из Ахульго в свои селения.

— Ну хорошо, я пойду попробую, если вы настаиваете.

Юнус отправился в Ахульго. Придя к имаму, он изложил требования Граббе.

Шамиль сказал:

— Я предчувствовал еще до выдачи сына, что они не пойдут на примирение. Теперь окончательно убедился в том, что нельзя им верить. Могу сказать лишь одно — пусть идут и сражаются до конца, ибо нет для них у меня ничего, кроме обнаженного меча.

Возразил дипломат Барты-хан: