– Машка, не зли меня, – нахмурилась подруга. – Пеликанов хорошо берут. Ты не поверишь, мою картину «Хроника пикирующего пеликана» в Берлине купил какой-то безумец за страшные деньги, галерея была очень довольна. Теперь все хотят от меня только пеликанов. Не могу втюхать даже лубочных полосатых котов на завалинке.

– Да, но где ты видишь эти пошлые цветочки и средневековый замок?

– Маша, таких пеликанов, – Варька махнула рукой в сторону озера, – никто не купит. Они засрали все вокруг, неужели ты думаешь, что кто-то захочет повесить такое у себя в доме? Люди желают видеть в своей гостиной царственных птиц и трогательный актуальный сюжет, а не общипанных неврастеников на фоне ржавых ворот.

– Мама, а кто такие неврастеники? – спросил Гришка, подозрительно глядя на нас с Варькой.

– Гриша, не вмешивайся в разговор старших, – строго сказала я. – Варь, а что за актуальный сюжет с пеликанами у тебя предполагается?

– У этих двоих страсть, – Варька показала на толстых чучел на переднем плане, – а эта, которая летит, покинутая возлюбленная. Она их засекла и сейчас камнем бросится вниз. Видишь, зенки вылупила и клюв раскрыла. Вот только не знаю, она их убьет или сама убьется. Ты как думаешь?

– Хороший вопрос… – мрачно проговорила я.

– Мань, а ты что хотела-то? – вспомнила Варька. – Ты когда звонила, сказала, что дело есть. Что за дело-то? Что случилось?

– Гм… Да ты, Варь, похоже, все и так знаешь…

Варька вопросительно смотрела на меня, машинально вертя кисточку в руках.

– Пеликаний сюжет. «Запретная любовь». Только непонятно, их убивать или самоубиваться.

– «Запретная любовь»? Неплохое название для картины с облезлыми пеликанами… Маш, ты про Антона, что ли?

– Гриша, иди посмотри птичек, – предложила я малышу, замершему было с неподдельным интересом в глазах.

Гришка еще слишком мал, чтобы распознать подвох, и слишком послушен, чтобы игнорировать мамины слова, поэтому сразу ускакал к пеликаньему забору.

– Ну и? – спросила Варька сурово. – Прямо так и застукала?

– Не то чтобы «так», но я уверена.

– То есть?

– Я выследила их в ресторане. Она костлявая и ребристая, волосы жиденькие, зубки меленькие – крыска. Мы с ней знакомы, ее Алиной зовут.

Варька жалостливо покосилась на меня.

– Хочу его выгнать, – поразмыслив, сказала я, хотя, если откровенно, столь кардинального решения я еще не приняла.

Однако ж почему-то перед Варварой хотелось выглядеть решительной и сильной.

– Да, выгнать, – повторила я для убедительности. – Выкинуть на фиг вместе с постылыми портками.

– Куда? – мрачно поинтересовалась Варька, складывая кисточки на подставку.

– А куда хочет. Пусть идет к своей лахудре костлявой.

– А свекровь?

– Что свекровь?

– Твою свекровь, вечную училку, тоже выгнать к лахудре? Маш, это ты живешь в их квартире, а не наоборот. И потом, а как же Гришка? Кто говорил, что Антон хороший отец?

– Ничего, найдем нового, еще лучше, – ответила я, наблюдая, как растрепанный пеликан пытается пристроиться к щуплой самке с проплешиной на боку.

– Маша, приди в себя, – вздохнула Варя. – Чужие дети никому не нужны, даже такие очаровательные, как твой Гришка. Да и самое главное – куда ты пойдешь? Антон имеет полное право привести свою ребристую лахудру в дом. В своей дом, заметь. Правда, ему придется предварительно с тобой развестись, но если желание гуцыкать на костях новой пассии будет слишком велико, такая безделица, как развод, может его не остановить. И что тогда?

– Варя, и это говоришь мне ты, женщина, к которой я пришла за поддержкой и в ком я находила решительность и бескомпромиссность, которых мне самой всегда не хватало? Мир перевернулся, Варя, мир сходит с ума.

– Это ты сходишь с ума, – огрызнулась Варька. – Мало ли что я говорила в минуты раздражения! Воспитывать ребенка одной нелегко, уж поверь мне. Каринкин отец был козлом, это я тебе как художник-анималист говорю. Но если бы я смогла начать все сначала, то обязательно попробовала бы сохранить семью. Вернее, создать ее.

– С козлом?

– Да, с козлом! Это все равно лучше, чем тащить все на себе. А ведь он хотел, козел-то, стремился. Цветы в больницу таскал, когда я беременная на сохранении лежала. А я ему цветами по морде – ляпс-ляпс! Приятно ужасно, но недолго.

– Триумф – это всегда мгновенье.

– Знаешь, Мань, – Варька задумчиво посмотрела на свою картину, – я тут дорисую еще одного пеликана. Композиция практически не изменится, однако возникнет позитивный настрой. Значит так, эти двое жмутся на острове. У них – запретная любовь. Но по новой концепции это название приобретет совершенно иное звучание! – Варька деловито почесала за ухом и продолжила: – Итак, в воздухе покинутая возлюбленная, она их застукала. Но сзади за ней пристроился самец. Совсем новый персонаж, он – тайный воздыхатель, следует за нашей героиней по пятам.

– А она что?

– А она примет его ухаживания. И знаешь, чем закончится?

– Чем?

– Все будут жить долго и счастливо.

– И подохнут вместе, в один день. Только неясно, кто с кем будет жить.

– Эта, которая летит, будет жить со своим козлом – тьфу! – с пеликаном.

– А его новая пассия?

– Сама отвалится.

– А тайный воздыхатель?

– Тоже отвалится, но потом.

– А зачем тогда все?

– Как зачем? Я рассчитываю неплохо выручить за эту картину.

– Пеликанам-то какой резон? Несчастной покинутой зачем твоя мазня?

– Я бы попросила! – строго сказала Варька. – У меня не мазня, а искусство. А покинутой есть резон. Она удовлетворит свое раненое самолюбие и при этом сохранит семью. Маня, знаешь, что такое ревность? Уязвленное самолюбие, и не более того. Если ты заведешь себе любовника, твои мысли будут о том, как бы скрыть этот факт от мужа, а не о том, как бы самого мужа уличить в измене.

– Любовника? Занятный совет для сохранения семьи.

– Очень хороший совет, чтоб ты знала. Попробуй, потом скажешь, что права была умная Варя. Кстати, хочешь я тебя с Гией познакомлю?

– С кем? – возмутилась я.

– С Гией. – Варька посмотрела на меня как на дуру. – Это мой новый галерист, а не то, что ты подумала. Презентабельно обрусевший грузин. Знаешь, где он организует выставку? В Пушкинском – ни больше ни меньше. Для тех, кто навсегда в танке, сообщаю: это очень круто.

– Ладно, я подумаю, – сдалась я. – Если вдруг захочу Гию, я тебе позвоню, держи клиента тепленьким.

– Только знаешь что, – Варька окинула меня придирчивым взглядом, – ты подстригись. А то мне стыдно будет перед галеристом, мне еще с ним работать, я надеюсь.

Отлично! Моя лучшая подруга только что довела до моего сведения, что я не могу возбудить даже горячего кавказского парня.

В нашем районе недавно открылась дешевая парикмахерская, которую устроители именовали гордо – «Салон красоты Любляна». Меня всегда смущали такие названия. Не иначе как Любляной прикидывалась любовница хозяина, а звали ее на самом деле как меня – Маша.

В салоне стояли тишь да благодать – мастерицы чистили друг другу ногти. Только одно кресло было занято, в нем съежилась древняя старушенция с тремя волосинами и виновато улыбалась. Вероятно, стеснялась, что сидит с непокрытой головой, платок ведь пришлось снять.

Я выкопала Гришку из куртки, сама сняла плащ. Напротив вешалки – большое зеркало, чтоб отражать красоту в полный рост. Ну-ка, где там мол красота? Н-да… Надо было хоть остатки ресничек подкрасить тушью, все ж поприятней бы получилось. Может быть.

Посадила Гришку к кореяночке, которая его уже как-то стригла. Все чудесно, только челку отрезала так, что мой светловолосый ребенок немедленно стал похож на сказочного Иванушку-дурачка, подстриженного под горшок.

– Челку не очень коротко, – попросила я.

Кореяночка улыбнулась, отчего ее узкие глазки исчезли вовсе, и закивала.

Сама я села к полной рыхлой мастерице лет сорока, с самой неаккуратной прической из всех парикмахерш. Будем надеяться, что она трудоголик и на свою голову у нее просто не хватает времени.