Короче говоря, гитару мы сломали, трусы мне порвали и в довершение погнули телевизионную антенну, некстати попавшуюся на дороге страсти. Хуже всего оказалось с гитарой, ее стоимость пришлось возмещать, да и Алик, по-моему, загнул какую-то фантастическую цену.

Так вот, к чему это я. Простой анализ тех событий показывает, что если бы в ту звездную ночь я не ответила живо на сексуальные притязания Антона и позывы своей сладострастной гидры, а напротив, занялась бы рубкой голов, то мы бы не поженились. И Гришка бы не родился. Антон признался, что если бы я «не дала ему в первый же день», то у него не возникло бы желания увидеться со мной еще раз.

Мобильник мужа равнодушно сообщил, что «абонемент не отвечает или временно недоступен». Позвонила на работу – курлыкающий женский голос сказал, что «Антон вышел часа на два».

– Когда? – спрашиваю.

– Два часа назад.

Достойный ответ. Я бы ввела обязательный экзамен по вранью в школах секретарш и безжалостно срезала бы не умеющих лукавить. Не можешь нормально отбрехаться – «незачет»! Подставила начальника или просто коллегу – на второй год оставить без права пересдачи. Понабирают дилетанток, а потом удивляются, почему семьи рушатся.

Я побрела в редакцию.

– Маша, ну как вам психолог? – поинтересовалась Марина, как только я появилась на месте.

– Ужас! Она посоветовала рубить гидру поголовно.

– У нее двадцать пять лет опыта работы с нашими читательницами, она – профессионал, – подняла Марина указательный палец строго вверх, – а ваш юношеский максимализм, Маша, доведет вас до дурного конца.

– Пришел мой конец, – послышался в коридоре трогательный акцент, и на пороге возник Ганс.

По нелепой манере одеваться ему не было равных во всем издательском доме. Сегодня он был в облегающей фосфоресцирующей салатовым водолазке и в белоснежных байковых брюках.

Немец направился к Марине строевым шагом, но, увидев меня, сделал крутой поворот и притормозил, интимно дыша мне в лицо мятным ополаскивателем:

– Я на вас возложил надежду. Очень большую и толстую.

Надька захихикала, наклонив голову к клавиатуре. Лидочка смерила Ганса недобрым взглядом.

За куратором следовала Сусанна Ивановна, и ее мрачный вид не предвещал ничего хорошего.

– Мой конец такой, что все будут петь и танцевать, – громко обратился Ганс ко всему коллективу.

Все тревожно зашушукались.

– Кто не может танцевать, будет плясать и смеяться, – продолжал немец, сжав пальчики «замочком».

Лидочка потрогала грудь, под которой предположительно хранилось сердце.

– Кто знает русскую народную песню? – вопросил меж тем куратор.

– Какую? – неуверенно подала голос Надюха.

– Оставьте, Ганс, – вздохнула Сусанна Ивановна, – лучше я объясню.

– Мой русский восхитителен, – почти без акцента сказал он.

– Конечно, конечно, – по-матерински улыбнулась Сусанна Ивановна. – Ганс имел в виду, что приближается традиционная корпоративная вечеринка. В программе – танцы, фуршет и художественная самодеятельность.

При слове «танцы» главный редактор посмотрела на Надьку, «фуршет» – на Лидочку, а упомянув художественную самодеятельность, к моему ужасу, уставилась на меня.

– Калинка и малинка, – закивал улыбчивый Га н с .

– В прошлом году уже был такой шабаш, – зашептала Лидочка, – меня заставили танцевать канкан.

Я живо представила толстую Лидочку, которая машет перед жующей публикой полными целлюлитными ногами.

– Я не пою… – пропищала я.

– Научим, – строго сказала Сусанна Ивановна.

– И не танцую, – добавила я шепотом.

– Заставим, – припечатало начальство.

– Может, вы еще и не едите, Маша? – злорадно осведомилась Лидочка.

Воспоминания о прошлогоднем позоре с канканом, видимо, всколыхнули в ней недобрые чувства.

– Петь и танцевать будут все. – Сусанна Ивановна обвела властным взглядом притихших сотрудников. – Корпоративная солидарность!

Ганс радостно захлопал в ладоши.

Гришка встретил меня в коридоре радостный и сопливый. Задрал на голову байковую рубаху с головастым зайчиком:

– Мама, мама, смотри! Я – человек-паук! Я на животике паутинку нарисовал!

Действительно, на бледном пузе, вокруг пупка, неровные круги с линиями-лучиками. – Эскиз отдаленно напоминает контуры паутины.

– Красота какая, мыться еще неделю не будем… – восхитилась я, снимая ботинки.

Малыш попытался было повторить паутинный орнамент на щеке, но в это время появилась в двери свекровь:

– Что ж ты делаешь?

– Я буду человек-паук! – сообщил Гришка, продолжая чертить кривые линии на щечках.

– Маша, ты-то куда смотришь? Нельзя! – рассердилась свекровь. – Больно будет, прыщи появятся.

– Перестаньте говорить чушь и пугать ребенка, – возмутилась я.

– Это же химия! – взвилась свекровь. – Будет потом как у этого… Как его… у того политика, у которого все лицо больное.

«А может, она права?» – подумала я, убирая шнурки во чрево ботинок. – Может, тот политик рисовал себе шариковой ручкой паутину на лице, кто знает? Кто свечку держал? И вот результат. А теперь медицинские светила разных стран теряются в догадках. Им бы к моей свекрови за советом, она бы всех научила, как жить и что делать».

Между тем Гришка продолжал хвастаться достижениями прошедшего дня:

– Мама, а я говорил грубые слова…

– Фу, как нехорошо! И что же это были за слова?

– Грязная жопа… Это Дима в садике так говорит.

– Да, – опять встряла свекровь, – действительно, Гриша употреблял плохие слова. Но мы с ним все обсудили. Я ему сказала, что если будет так выражаться, то с ним никто не станет дружить и игрушки все заберут. И в темной комнате запрут. Или в клетку посадят.

Гм… И это за невинную «грязную жопу»? Что же тогда будет с теми, кто использует в речи мат? Нет, я все-таки ничего не понимаю в воспитании, мне кажется, что за «грязную жопу» сажать в клетку непедагогично. Хотя, с другой стороны, свекрови видней. У нее большой опыт работы учителем, она заслуженный педагог Москвы.

– Маша, – строго продолжала свекровь, переполненная чувством собственной значимости (еще бы, она сегодня целый вечер сидела с ребенком, потому что наши няни опять пересдают свои двойки). – Гриша ничего не ест, пьет только «Буратино»!

– Как «Буратино»?! Отобрали бы и спрятали!

– Я не смогла отобрать, он не отдал.

Понятно. Она в свои шестьдесят не смогла отнять у четырехлетнего ребенка пластиковую бутылку лимонада.

– И еще, Маша, он не хочет убирать свою постель.

– Дайте ему по жопе!

– Он говорит, пусть будет как мамина и папина.

Так, в мой огород покатился большой тяжелый булыжник. Я постель по утрам застилаю с одной целью – чтоб пылищу, что поселилась под кроватью, днем никто не беспокоил. А то как ошкерятся пыльные клубочки и превратятся в лупоглазых зубастиков из одноименного фильма ужасов, как выскочат на волю и начнут громить квартиру – вот и застилаю. А сегодня забыла.

Зазвонил телефон.

– Маша? – Антон говорил быстро и сбивчиво. – Я сегодня задержусь.

– Опять? Как вчера?

– Нет, сегодня больше.

– Ты взял на себя работу всего отдела?

– Нет. Понимаешь, у коллеги день рождения. Мы тут зашли в ресторанчик…

– И когда ты будешь?

– Я пока не знаю, но, похоже, очень поздно.

– Вы опять в «Пескаре»?

– Не совсем. Рядом с ним… Ну, ладно, пока.

Короткие гадкие гудки.

Гришка подбежал к дивану, наклонился к подлокотнику, прижался к нему носом и – вжик! – вытер сопли об аляповатую обивку.

– Гриша!!!!

– Мама, ну у меня же насморк!

И все объяснение. Весь в отца. Где были мои глаза?

Началась вторая серия художественного фильма «Унесенные ветром». В телевизоре зарыдала Скарлетт, Эшли произнес монолог о своих страданиях.