— Доктор, а ты знаешь, как только она пришла, у меня враз душа ожила.

И жалкий, беззащитный до этого мужик вновь походил на уверенного в себе человека.

— Ну, и снегу Бог дал! — остановившись у часовенки, произнес отец Николай.

На горке ребятишки украшают розами звезду. Они смеются, то и дело радостно что-то кричат.

— Все мы не зря появились на этой земле, — тихо прошептал отец Николай и перекрестился. А затем вдруг, после того как посмотрел на ребятишек, слезы появились на его глазах. — Очень жалко из жизни этой уходить… Ой… — вздрогнул он. — Что это я говорю. Когда доктор спросил меня о другой жизни, я ответил ему, что она вечная, а здесь на земле мы временно… И Преду это же самое говорил… Правда, он покаялся и пообещал, что если его выгонят, то он ко мне пойдет вначале чтецом, а потом дьяконом, — и, сложив молитвенно руки перед собой, прошептал: — Всякий человек имеет душу.

Снег кружился во всю свою мощь, рассыпаясь в воздухе, как мука. Снежинки падали на рясу, делая ее по-сказочному искрящейся.

Недалеко от храма, у крайнего дома, горит на снегу костер, вокруг которого кружатся дети. Красноватые, трепещущие отблески его переливаются на снегу всеми цветами радуги, делая снежинки то красными, то синими, то зелеными.

— Господи, прости меня за все, — прошептал отец Николай. — Что же это я на самом деле, народ снегом заносит, а я молчу.

Рядом с домом в хлеву вдруг громко заблеяли ягнята. Замычала корова. Затем петух неожиданно выскочил из сарая и, запрыгнув на ворота и смотря в небо, радостно запел во все горло.

— Скоро звезда появится, — воскликнул отец Николай и добавил: — Она обновит нас и пришедших освятит.

Дверь храма приоткрылась, и хор запел: «Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Бессмертный, помилуй нас!»

…Поминки Васькина жена закатила отменные. Мы ели красную икру, а закусывали черной. Книг у Васьки была целая уйма, хотя никто их так и не читал. Ему было некогда. А жена, на десять лет старше его, работавшая бензозаправщицей, тем более их не читала. За целый день, бедненькая, нанюхавшись бензиновых паров и наслушавшись шоферских разговоров, она, придя домой, кидалась в постель, тотчас засыпала. Детей Васькиных я так и не увидел. Жена сказала, что они отданы на воспитание к бабке, которая и ее и Ваську когда-то воспитывала. Ребята-дивизионщики хвалили Ваську за его отзывчивость. Допустим, если кому-нибудь из них вдруг надо отпроситься и они ищут замену, попросят Ваську, он безо всяких, хотя работал до этого трое суток кряду, останется, чтобы выручить товарищей, и на четвертые и на пятые сутки. Были случаи, когда он дежурил по таким вот просьбам два, а то и три месяца. Тогда он дневал и ночевал в нашей Касьяновке. И не к стыду, а к гордости, «пушка» его была игрушечной. Купив ее в районном «Детском мире», он принес ее начальнику. Начальник, внимательно осмотрев ее, сказал:

— Ну надо же, гады, как сделали… не отличишь от настоящего. — И внимательно прочитал Васькину объяснительную, в которой тот в силу своего характера просил освободить его от ношения оружия, так как из-за него у него вечно хлопоты, то патроны потеряет, то курок поломает, а то вдруг за голенище сапога спрячет и, забыв о нем, поднимет такую тревогу, что весь дивизион целые сутки взбудораженный ходит.

— Я-то, Вась, понимаю, да вот там наверху не поймут… Вдруг нагрянут из отдела проверки, что ты тогда будешь с ними делать?..

На что Васька отвечал:

— Так они же не стрелять из него будут, а они, как и вы, посмотрят…

— Это верно, — успокаивался начальник и, еще раз осмотрев игрушечный наган, добавлял: — Вот, гады, как стали делать. Если бы ты мне не сказал, что он игрушечный, я бы не догадался.

— Мне с нею, товарищ подполковник, легко! — засунув игрушку в кобуру, на прощание кричал Васька начальнику.

После поминок, выйдя из электрички, мы вдруг неожиданно были удивлены поведением Никифорова. Вдруг он стал постанывать.

— Что с тобой? — спросили мы.

Он молчал, молчал, а потом проскрежетал:

— Меня сейчас разорвет.

— Все ясно, — сказал грузчик. — Он икры объелся.

— Тебе срочно надо силоску нюхнуть, — посоветовал Никифорову Гришка. — Братцы, я сейчас тут рядышком, на улице Мира, тройку оставил, — и, потирая от удовольствия руками, он уже на ходу прокричал: — Ох и прокачу же я тебя, Никифоров, так что мигом живот у тебя спадет!

А Никифоров, поддерживая галифе, пошел за сугроб.

Мы на время забыли про Никифорова.

Вспомнив про него, мы осмотрелись. Ветер трепал кустарник. Вьюга кружила. Она, посвистывая, то и дело обдавала нас скупенькими, но колючими крохами снега. Гришкина тройка, втягивая воздух черными ноздрями, дружно встряхивала длинными хвостами и косилась на своего хозяина, который, не отводя глаз от какой-то точки на снегу, безостановочно нахлестывал кнутом свои валенки.

— Братцы, а ведь Никифоров не на шутку пропал! — осмотрев все вокруг, закричал Корнюха.

Поначалу мы не поверили. Но потом кинулись искать Никифорова. Нам не верилось, что он, бывший прокурор, мог куда-нибудь пропасть. Поэтому, обследовав на доставшемся мне северном направлении и станцию, и округу ее, увы, к своему еще большему удивлению, я развел руками. Ни духу, ни слуху, и даже никаких следов Никифорова я не нашел. Северный ветерок был очень сильный и заметал следы тут же.

Так я прошел километров с пять. Издалека ветер доносил мне слова: «Никифоров, кончай лавочку, тебе говорят или кому? Хватит прятаться, выходи…»

— Неужели Никифоров пропал? — спросил грубый мужской голос.

— При наших снежных условиях все может быть, — ответил ему тоненький голосок.

И тут же мимо меня, протыкая длинными палками снег, прошли совхозные мужики. А потом пошел и пошел народ. Все искали Никифорова. Оказывается, Гришка, заехав в поселок, поднял тревогу.

«А может, он уже дома сидит?» — подумал я и, быстро спустившись с горки и выйдя на улицу Мира, зашел к нему во двор. Увы, на его полузанесенной снегом и покрытой инеем двери висело два замка.

— Значит, все… — прошептал я и пошел куда глаза глядят.

Небольшая равнина была передо мною. За ней предкарьерный лесок. С этой равнины и начиналась улица Мира. Осмотревшись, я опять увидал совхозных мужичков. Они смело шли навстречу вьюге.

— Эй… эй… — закричал я им. Но они, услышав меня, не остановились. Тогда я погнался за ними.

— Эй, мужички, — окликнул я их. И, забежав поперед них, замер. Нет, я не ошибся, это были они, знаменитые на весь район совхозные мужички. Только… вылепленные из снега…

Теперь я понял, куда попал. Я шел по снежной улице. По улице, которую создала Виолетта. Почти все жители поселка, умело вылепленные ее руками из снега, гуляли по улице. Погруженные каждый в свои думы, они, казалось, радовались прогулке. Как мила и симпатична наша снежная главврачиха. А Верка просто ангел, на ее голове белоснежный чепчик. А вот и Никифоров… Но когда я подошел поближе, то понял, что этот Никифоров не настоящий, он снежный.

Почему среди этих фигур я не увидел себя? Неужели Виолетта забыла про меня? Неужели какая-то там баба Клара лучше меня?

Через час мы все вновь встретились. Увидев меня, Корнюха побледнел.

— Доктор, а мы думали, что ты его приведешь, — сказал грузчик. И если бы не его красные губы, я бы подумал, что и он слеплен Виолеттой из снега, до того он был весь белый.

— К сожалению, я не нашел его, — с трудом выговорил я, так как зубы мои то ли от холода, то ли еще от чего стали выбивать дробь.

И тогда Гришка, посмотрев в снежную даль неба, туда, где уже начинал разгораться лунный свет, с грустью сказал:

— Братцы, не знаю, как вам, но мне, братцы, без него как-то и жить будет скучно.

— Ну нет, не может быть, чтобы он умер! — воскликнул Корнюха. Ему почему-то тоже жаль стало Никифорова.

А через минуту он воскликнул:

— Поедем к Нинке… Он там… Вот увидите…