И вот я жду, жду, а положенные мои кубометры все так и не везут. За окном уже снег, и на дворе очень холодно.

Помогите, пожалуйста, помогите…»

Прочитав письмо, корреспондент внимательно посмотрел на Яшку.

— Подумаешь, Бог знает грех какой!.. — взорвался тот, беспокойно зашевелив ногами. — Главное, мы ей не отказали. А довезти остатки, довезем… — и тут же, сощурив глаза, он с каким-то необыкновенным облегчением вздохнул. — Минуточку, минуточку, одно, так сказать, для пользы дела замечание. Значит, я вам вот что скажу… Эта Матрена вот уже как второй месяц в больнице лежит. Так что ей дрова не к спеху. Да и ее болезням не видно конца. Дрова привезем, а они под снегом сопреют… Поймите, разве это не расточительство. В Японии из веток-отходов деньги делают. А мы, что же выходит, дрова на ветер будем бросать.

Гномик, взяв другое письмо, сказал:

— Ладно, продолжим.

Яшка, хмыкнув, про себя подумал: «Этого, видно, не прошибешь».

«…В декабре этого года мне скоро будет семьдесят, имею медаль «Ветеран труда», а вот только не пойму, почему ко мне в Дятловском лесничестве отнеслись с какой-то насмешкой. Купила я дрова в лесничестве по блату за двойную цену, для видимости даже квитанцию дали, где мои дрова назвали «дрова-швырок». И вот мне, семидесятилетней женщине, и привезли эти дрова-швырок. Привезти-то они привезли их, а в печь они не лезут, потому что все, точно черти полосатые, суковатые, вокруг каждого сука еще по пять, а то и более подсучников, а уж сученят даже и не сосчитать. Короче, полено на полено не похоже, бомба не бомба, ежик не ежик. Я к Яшке-лесничему. А он, мол, у нас больше дров нет и не будет и, мол, ты, бабка, и такому добру радуйся, потому что тебе повезло. Ну а чтобы я не маялась, он советует мне, покуда сильные морозы не наступили, перестроить печь под дрова-швырок… Тогда я кинулась к его помощнице бухгалтерше Почкиной Зине, думаю, все же баба она, поймет. А та мне прямо так и ответила, что, мол, мне давным-давно надо помирать. А я ей говорю, что, мол, наоборот, тебе туда надо. Тут она на меня как фыркнет, да как закричит и ну давай доказывать, что, мол, мне дрова привезли самые что ни на есть нормальные, и что я просто от нечего делать хожу и всем нервы треплю.

Я первый раз обратилась к вам, может быть, что и не так написала, прошу извинить меня…»

Яшка тут же со злостью и обидой ткнул пальцем в письмо, словно придавил какое-то назойливое насекомое.

— Господи, да неужели вы можете верить ей… — голос его задрожал, обида и даже какая-то боль была в нем. — Да стоит вам только ее увидеть, как вы со страху помрете… Ведь она такое может нагородить, лично я только и слышу, что она всех бранит… Да если за правду принимать каждое ее слово, то она абсолютно всех начальников по миру пустит. Ну, ведьма… — И Яшка вытер платком потный лоб. — Руками дрыгает, с ней здороваешься, а она тебя уже не узнает, а посмотри, написала… Ну нет, лично я не верю, это все неправда… Это не она писала. Это ее заставили. Усадили, сунули ручку, ведь эти наши пенсионеры что угодно, кого угодно и как угодно могут…

Корреспондент растерянно оглядел Яшку.

— Да, да, это верно, на вас почему-то одни пенсионеры жалуются…

— Какое их дело?.. Что им надо от меня?.. — завопил Яшка.

— Пожалуйста, не горячитесь, давайте лучше продолжим. Итак:

«…Обращаюсь к вам по просьбе своих товарищей, обитаем мы недалеко от Дятловского лесничества. Порой зима у нас бывает суровая, так как живем мы в низине и поэтому приходится топить печи день и ночь. Кроме этого, кое у кого есть баньки. Короче, нужны дрова.

Обращались к нашему лесничему Яшке насчет транспорта, дрова привезти, а он говорит, что никакого нам транспорта не даст. И, мол, жаловаться на него тоже бесполезно, потому что ему не до нас, у него план…»

— Эти живодеры кого угодно готовы освистать… — пуще прежнего озлился Яшка. — Скажите, где это видано? Где? И кто им дал право. — Он встал из-за стола. — Ведь в других районах, да и по стране, послушаешь, в таком возрасте все умирают, а нашим хоть бы что, живут и все дров требуют. Ух, кровопийцы. Пока вас похоронишь, самого быстрей схоронят.

Но гость, не обращая внимания на Яшку, продолжал читать дальше.

«…Я уже писал директору лесхоз-техникума и замминистру, и они, видимо, дали указание нашему лесничему Якову обеспечить нас, пенсионеров и инвалидов, топливом. Но он говорит, что нет тракторов и рабочих. И вот мы сидим без дров…»

— Это неправда… Неправда это… Все это ложь, ложь, лепет птичий… Я всегда им все давал, пусть не врут. — Яшка вспыхнул. А въедливый корреспондент, как назло, все читал и читал…

Наконец он отодвинул от себя письма. «Сосунок, а какое дело против меня закрутил», — подумал Яшка и как можно добродушнее улыбнулся.

— Славно, очень славно. Осквернили. Будто закона на них самих нету. — Яшка так повернул голову, словно у него болела шея. — Вы даже не представляете, какой это для меня позор. Ну просто жуть. Свои ведь люди и вот тебе на, отчебучили. Хочешь не хочешь, а проглатывай. Ух, твари неблагодарные, все равно попадетесь вы мне когда-нибудь. Не постеснялись даже фамилии свои указать. Тут день и ночь работаешь. А они пишут…

— Скажите, все это правда?.. — спросил его вдруг натянуто корреспондент, кивнув на письма.

— Никогда, никогда я такого не сделаю… — жалостливо ответил Яшка и тотчас в умилении затараторил: — Я всегда и всем только угождал. Спросите любого, и вам скажут. Сколько лет угождаю. Я даже не припомню случая, чтобы я за последние пять лет работы в этом лесничестве хоть кому-нибудь отказал. Безусловно, иногда случались недоразумения, но мы их тут же на месте и разрешали. Но чтобы вот так, столько жалоб на меня накатать… Я бы на месте этих пенсионеров был ниже травы и тише воды, сопел бы себе в две дырочки и дожидался, когда я отдам нужные распоряжения насчет их дров. А то ведь лезут точно танки. Ох и народ.

И, помолчав, Яшка неожиданно и для себя, и для гостя пояснил:

— Ну что вы грустите… Да мало ли что там в письмах напишут. — Хмыкнул он и закурил. Вдохнув дымок, он свободной рукой пощупал письма. Лисья шуба, толстенные валенки, ватные штаны, все это пекло и жгло его тело. Скинув шубу, он расстегнул суконную рубаху и жадно-бессмысленно стал чесать грудь.

— Как тебя… — после некоторого молчания произнес Яшка и тут же поправился: — Ой, извините, как вас… Ну чтоб не ошибиться, по имени-отчеству как вас прозывают…

— Иван Федорович Школьников… — стеснительно прокудахтал корреспондент.

Но словно от какого-то удара он вдруг вскочил с лавки, ткнул в Яшкино лицо свое редакционное удостоверение. И так ловок и убедителен был этот выпад, что лесничий чуть было от страха не вскрикнул.

— Хорошо… — прошептал Яшка и побледнел. — Быть по-твоему… Пока ты на сегодня выиграл… — и он кивнул на стол. — Оставляй мне все эти письма, разберемся…

Яшка проводил Школьникова до самой калитки. Был мороз. И снег скрипел ужасно грустно, точно крахмал. Но раздетому Яшке не было холодно. Маленький, скромно одетый гномик в эти последние минуты чем-то подействовал на него. А вот чем — он не мог понять.

…Честностью, стойкостью, напором, эх, да разве поймешь и уловишь все сразу. И полностью отключившись от всего на белом свете, лесничий побрел в избушку.

— И кто же это у вас был? — спросила его бухгалтерша, упитанная, плотно-низенькая Почкина Зина. Муж у ней служил когда-то прапорщиком, и она всегда любила выпытывать военные тайны, а может, у нее просто привычка была такая, все и всегда у мужчин выпытывать.

— Да так, птаха одна… — буркнул ей Яшка, чтобы и ей, и себе этим самым словом «птаха» успокоить душу.

— А как это понимать, птаха?.. — не отступала та. — Перелетная или же залетная…

— Ну как, как… вот пристала… конечно, залетная… Вместо того, чтобы в колее шагать… этот теленок от стада отбился… Вот и попробуй сладь с ним…

— А вы от него нырком под воду ушли бы… — тут же посоветовала Зина. — Как раньше не раз делали.