— Хорошо, пусть будет девочка.

Ну а что дальше с ним было, он ничего не помнит…

— Странное приключение, — сказал он ей рано утром и потянулся. А затем замер. Она, видно, встав намного раньше его, стояла перед ним в длинном платье, в белых лайковых перчатках и в перламутровых туфельках. На широкополой, белоснежной шляпке, на вид очень хрупкой, алела настоящая роза.

И глядя на нее, он вновь будто опьянел. Легкая и стройная, она с улыбкой посмотрела на него и сказала:

— Я люблю каждый месяц за кого-нибудь выходить замуж. Ты не представляешь, как это здорово. Свадебное ощущение самое светлое. В нем много жизни, страсти и мечты, — и с трепетной нежностью приподняв фату, добавила: — И не улыбайся, пожалуйста. Сейчас ты, женившись на мне, не сразу забудешь меня. Пусть даже эта свадьба для нас будет условной. Итак, мой милый друг, да здравствует свадьба! Ты любишь меня, а я тебя.

Ее идея показалась ему очень красивой. Он живо встал. И она, смеясь, прижалась к нему головой. А затем включила свадебный марш. И быстренько надев на него фрак и цилиндр, подвела к стене, которая абсолютно вся от пола и до потолка была увешана фотографиями.

— Сто шестьдесят два раза я выходила замуж. И всех мужчин, с которыми эта торжественная процедура у меня происходила, я до сих пор люблю! Некоторые и сейчас приезжают ко мне, некоторые не приезжают. Но это не главное. Пусть иные уже и не помнят меня. Зато я их помню.

В комнате было сумрачно. Но Иван внимательно всматривался в фотографии. Кого здесь только не было. Короче, мужчины были всех статей и возрастов. Худые, толстые, бритые, лысые, длинноносые, остроносые, старцы и совсем юнцы.

— Ты у меня сто шестьдесят третий… — прошептала она и попросила Ивана зажечь свечи. Отбежав, Лилька взвела рычажок стоящего у окна фотоаппарата и, вернувшись к Ивану, так прижалась к нему, словно она замерзла, а он был батареей парового отопления.

— Смотри не в объектив, а на меня. Ну, а сейчас прикоснись кончиком моего пальца к кончику моего носа и улыбнись, одновременно щупая другой рукой мою спину. Кости старые у меня, и их надо поразмять, — засмеялась Лилька, и так ловко изогнулась перед Иваном, что того бросило в пот. «Не дай Бог, жена фотографию увидит…» И рука его со спины поползла вниз. Но не успел он ее убрать, фотоаппарат сработал, и молодожены запечатлелись на пленке так, как Лилька и хотела. Ну а после они танцевали вальс и клялись жить дружно, любить крепко и ни в коем случае не изменять друг другу. И если поначалу, особенно во время фотографирования, Иван слегка сдрейфил, то затем он постепенно втянулся в это чудное мероприятие. И вскоре процедура ему так понравилась, что он вместо одного дня задержался у Лильки на целую неделю. На седьмой день, провожая Ивана домой, Лилька сунула ему «липовую» справку, в которой было написано, что Халтуркин Иван с такого-то и по такое-то находился на стационарном лечении по поводу ушиба головы. Внешний вид Ивана соответствовал диагнозу. Синяя шишка на лбу не уменьшилась, а, наоборот, даже увеличилась.

— А ты ко мне через месяц придешь? — спросила его на прощанье Лиля.

— Зачем? — пробурчал он.

— Как зачем? А вдруг ты на мне вторично захочешь жениться.

Он раскрыл рот, с удовольствием хмыкнул. А она, вздохнув, опустила глаза. А когда подняла, то слезы долго держались на ее ресницах. Она грустно следила за ним до тех пор, покуда он не скрылся в лесу.

Митрохе с утра до вечера и эту неделю и следующую было велено пилить дрова для блатняков. Примерно кубов около тридцати следовало заготовить. Солнце светит ярко, но мороз свирепеет. Неспокойный и жадный до людского тела, он жалит Митроху. Но это только поначалу работы ощущает Митроха, как стыло в лесу. А стоит ему десять берез повалить, и он скидывает полушубок. Оставшись в одном ватном жилетике, кричит: «Ну, браток, теперь посмотрим, кто кого!»

Неизбалованные отдыхом ошершавленные его ладони так впились в рукоятку бензопилы, что, кажется, они вросли в нее, как врастают березовые корни в землю. Пила трясется, рвется, дрожит. И все это передается через Митрохины руки в тело. Другой, подержав такую пилу минут пять, тут же оставит ее, чтобы отдышаться. Но Митрохе не привыкать, и пиловая трясучка, почти столь же гибельная, как трясучка отбойного молотка, ему нипочем. За долгие годы работы в лесничестве тело Митрохи привыкло мучиться. Не одна рубаха сопрела на спине. И не одна пара сапог истерлась. А сколько ватных жилетов полопалось на его груди. Эх, да разве все перечислишь. Занятой делом голове не до счета. И кажется Митрохе, что никакая смерть не возьмет его. Он увлекается работой до отключки. Зачерпнув в руку слежавшегося снежку, он потрет им лоб, щеки, и глядишь, вновь посвежеет, и усталости, так упорно до этого напоминающей о себе, как и не бывало.

С облегчением вдруг зазвенит и завизжит бензопила, и Митроха в радости прокричит: «Ах ты, соловушка моя, пила…» — и отбегает в сторону. И огромная береза, на прощанье махнув небу макушкой, тут же с шумом падает.

Топор у Митрохи маленький, но до того острый, что он может сбрить на своем подбородке щетинку. Заглушив бензопилу, он достает его из-за пояса и, поплевав на руки, начинает освобождать ствол от веток. Бьет его мощно, сильно, только щепки успевают отлетать.

Настроение у него сегодня «морковное», это значит хорошее. Деревья валятся легко, бензопила не подводит, топор тоже… И лишь иногда Митроха натужно как-то вздыхает, задумчиво смотрит вдаль, нет, не туда, где начинается дорога, а на высокую горку, за которой дымится станция. Он вдруг возьмет и прижмется к еще не срубленному дереву, и вот так молча простоит минут пять. Более тридцати лет он работает в лесничестве. И никогда особо ни о чем не задумывался. А тут тебе на-ка, вдруг мыслишки разные колупать мозги стали. Да о чем задумался, о «темноте» какой-то. Вот и сегодня он тайком от всех повезет на санках дрова к станции, сложит их под станционную лестницу и, словно сделав какое-то славное дело, успокоится.

«Как трудно понять самого себя, но еще труднее понять других людей…»

Порой он все никак не уразумеет, ну почему он вдруг ни с того ни с сего начал возить на станцию дрова. Никто ведь не возит, а он возит. И почему эта «темнота» так зазанозилась в его сердце? Ох, и ноет же оно у него при виде ее. И тогда возникает такое ощущение, словно не они чем-то обделены, а он обделен. И не просто обделен, а на веки вечные. «Когда это только кончится», — вздыхал Митроха, морща лоб. Левый глаз его начинал дергаться — нервный тик…

Он подошел к бензопиле и, осмотрев ее внимательно, протер. Однако заводить передумал. Прислушался. Легкий ветерок прошумел над головой и утих. Где-то скрипнула ветка. Затем что-то пискнуло. На станции вдруг по-детски жалобно свистнула электричка. «Небось у переезда кто-то дорогу ей перебежал. А может, просто машинист предупреждает». Достав папироску, он закурил. А затем взгляд его вновь уперся в горку. Желваки взбухли и задвигались. Продолжая в каком-то удручении размышлять, он чистой тряпицей вытер пот со лба и с носа. Стыла грудь, стыли плечи. И солнце, осветив его всего, осветило и слюнку на его верхней губе.

«А может, мне просто кажется, что есть «темнота», а на самом деле ее нет. А есть одно ощущение, развившееся от страха из-за того, что я раньше обирал людей. Или, как говорят в народе, совесть заговорила! Хорошо, но если бы «темнота» не существовала, то дрова, которые я ложу под станционную лестницу, не исчезали бы. Отсюда выходит, что «темнота» не фантазия и не видение, а она существует в нашем поселке. И вся эта ее беготня по зимнему морозцу находится в прямой зависимости от дров», — и докурив папиросу, Митроха кинул ее в снег. На горке он никого не увидел.

«Небось попрятались…»

И он, лихо крякнув, завел бензопилу. Березы были одна толще другой. Но он валил их, как и прежде, легко и ловко, от удовольствия лукаво щуря глазки. Вдруг пила его заскрежетала. Кое-как допилив березу, он посмотрел на срез, случайно не гвоздь ли был вбит в дерево. Но каково же было его удивление, когда он увидел в березе пули И не одну, а пять. Чуть-чуть помятые и подкислившиеся, они давным-давно, еще, видно, с войны, ранив нежную березку, застряли в ее стволе. Видно, молоденькая она тогда была. Это сейчас оплыла и потолстела. Даже Митрохе не обхватить ее ствол. Заросли и пулевые пробоины.