Федосеич позвал помощника. Вместе они вынесли улей в сени и с позором выгнали дерзкую нарушительницу покоя.

Не очень-то любят белки по земле прыгать. Наследишь — охотник с собакой и выследит! На деревьях куда безопаснее. Со ствола на сучок, с сучка на ветку. С берёзы на сосну, с сосны на ёлку. Там почки позýбрят, там шишки пошелушат. Так и живут.

Ходит охотник с собакой по лесу, смотрит под ноги. Нет на снегу беличьих следов! А на еловых лапах следов не увидишь! На еловых лапах одни шишки, да ещё клесты.

Красивые эти клесты! Самчики пурпурные, самочки жёлто-зелёные. А уж шишки шелушить великие мастера! Оторвёт клёст шишку клювом, прижмёт её лапкой и давай кривым носом чешуйки отгибать, семена выщелущивать. Отогнёт чешуйку, отогнёт вторую и бросит шишку. Шишек много, чего их жалеть! Улетят клесты — под ёлкой целая груда шишек остаётся. Охотники называют такие шишки клестовой падалицей.

Идёт время. Клесты всё срывают да срывают с ёлок шишки. Совсем мало в лесу на елях шишек становится. Голодно белкам. Хочешь не хочешь, а приходится на землю спускаться да по низу ходить, клестовую падалицу из-под снега выкапывать. Голод не тётка!

Ходит белка по низу — оставляет след. По следу — собака. За собакой — охотник.

К весне из всех шишек на елях высыплются последние семена. Белкам теперь одно спасение — падалица. В падалице все семена целы. Всю голодную весну подбирают и шелушат белки клестовую падалицу. Теперь бы им клестам спасибо сказать. Но белки не говорят. Не могут они забыть, как клесты заставили их зимой по снегу босиком перед охотниками прыгать!

Много у меня среди диких птиц знакомых. Воробья одного знаю. Он весь белый — альбинос. Его сразу отличишь в воробьиной стайке: все серые, а он белый.

Сороку знаю. Эту я по нахальству отличаю. Зимой, бывало, люди за окно продукты вывесят, так она сейчас же прилетит и всё растреплет.

А вот галку одну я приметил за её вежливость.

Была метель. Ранней весной бывают особые метели — солнечные. Снежные вихри завиваются в воздухе, всё сверкает и несётся! Каменные дома похожи на скалы. Наверху буран, с крыш, как с гор, текут снежные водопады. Сосульки от ветра растут в разные стороны, как косматая борода деда-мороза.

Над карнизом под крышей — укромное местечко. Там два кирпича из стены выпали. В этом углублении и устроилась моя галка. Чёрная вся, только на шейке серый воротничок. Галка грелась на солнце и расклёвывала какой-то лакомый кусок. Уютное местечко!

И вдруг вижу, — подлетает к моей большой галке другая, поменьше и цветом потусклее. Прыг-скок по карнизу, круть-верть хвостом! Села напротив моей галки и смотрит.

Ветер её треплет — так перья и заламывает, так белой крупой и сечёт!

Моя галка кусок свой схватила в клюв и — шасть из углубления на карниз! Тёпленькое местечко чужой уступила!

А чужая галка хвать у моей кусок из клюва — и на её тёпленькое местечко. Лапкой чужой кусок прижала — клюёт. Вот бессовестная!

Моя галка на карнизе — под снегом, на ветру, без еды. Снег её сечёт, ветер перья заламывает. А она терпит! Не выгоняет маленькую.

«Наверное, — думаю, — чужая галка очень старая и не драчунья. Да и не чужая она теперь. И уж конечно не всеми уважаемая».

А моя знакомая галка совсем не галка, а гал!

И не от страха уступил он тогда своё тёплое местечко. Просто очень вежливый гал. Я такого первый раз вижу.

Конец февраля.

Величественный корабль зимы дал течь. Чуть заметную, правда, пока, но ведь начинается всегда с малого.

Глянь в окошко: там ещё мчится корабль зимы на всех парусах своих снегопадов, раздутых позёмкой, метелью, пургой.

А утром поднимается солнце на бледно-голубое небо, тишина, помина нет о вьюге, — паруса спущены. Корабль лёг в дрейф.

Течь обнаружилась на самом дне корабля. Текут струйки, сбегаются в ручеёк. Но маленького голоса его ещё не услышишь у себя под ногами: земля сразу впитывает воду.

С каждым днём всё ласковее солнце. Неприметно рушит оно белую палубу, рыхлеет снег.

Ночами мороз надраивает палубу до блеска, кроет льдистым настом. Плохо приходится пассажирам, спящим в уютных каютах: тетеревам, куропаткам, рябчикам. Утром проснутся, а над головой — ледяная крыша. Жди, пока выпустят на палубу.

Ещё хуже приходится лосям, оленям, косулям: их крепкие копыта пробивают палубу — и стекло наста в кровь ранит им ноги.

Тяжёлая снежная навись гнёт мачты и реи деревьев. Голубые матросики — белки, — прыгая по реям, с шелестом роняют снег на головы безоружным, только сбросившим рога оленям.

Но самое чудо свершается невидно, неслышно — тайно — в трюме. Там в лютые морозы появляются на свет крошечные — с крольчат — медвежата. Медведицы-матери, сами не евшие с осени, кормят их своим молоком. И серебристый сон в берлоге, под снегом, продолжается до весны.

Вихрь срывает с деревьев кухтý — и в воздухе бесшумные взрывы, тающие облачка. И вот, как в загадке «пурхан — без пол кафтан, без пуговиц», — надул паруса и мчит корабль сквозь лунную ночь.

Промчались неистовые тучи. Зажглась за лесом холодная палевая зорька, и с высокой мачты слетел на обледеневшую палубу петух-глухарь. Тёмный, бородатый, он смахивает на капитана пиратского корабля.

Он расхаживает по палубе, вдавливая в неё свои тяжёлые следы, и в полном молчании чертит на насте приспущенными, судорожными крыльями таинственные знаки: куда путь держать кораблю.

Скоро, очень скоро он запоёт на утренней зорьке свою скрежещущую песнь — первую песнь леса грядущей весны!

— У Медведя — берлога, у Барсука — нора, у Белки — гнездо, у меня, у Дятла, и то дупло есть, в метель отсидеться. А ты, Куница, где проживаешь?

— Лучше тебе, носатому, и не спрашивать!

— Отчего же?

— А оттого, что придёт время — сам узнаешь. Станет мне голодно да холодно, я сюда прискачу, тебя слопаю да в твоём же дупле и спать улягусь. Вот как!

— Налим, Налим! Все Карпы спят подо льдом, все Караси спят подо льдом, все Сомы спят подо льдом, все Лещи спят подо льдом. А ты куда ползёшь, торопишься?

У меня, братцы Окуни, весна! Пускай лёд толстый, пускай вода студёная, пускай все спят, а я уже весну праздную… Буду свадьбу играть, икру на камнях откладывать!

— Тихо, братцы! Айда за ним… Налимья икра до того вкусна — нас, Окуней, червяками не корми, только дай икринкой полакомиться!

— Удивляюсь я на тебя, Выдра, очень удивляюсь! Чего ты здесь на мельнице поселилась?

— А чем же тут худо?

— Да как же?! И шумно, и людно, и покою нету… То ли дело в лесу!

— Хе-хе, Воронушка… Недогадлива ты. В лесу речка замёрзла, ни одной проруби нет. Как бы я за рыбкой ныряла? А на мельнице водичка круглый год живая. Захотелось рыбки — и наловила… А что шумно, так это даже хорошо!