Также точно знаю — из нашего выпуска десять человек, в том числе меня, оставляют здесь в училище. Вчера лично отобрал комсомольские учетные карточки парней и отнес в политотдел. А так хотелось попасть куда-нибудь к северным оленям в полярную авиацию, посмотреть мир.

Ужасно, ужасно, но наконец-то свершилось. Пришел приказ и все, все стали лейтенантами, а я, чего боялся и так не хотел, микромайором — младшим лейтенантом. Что теперь делать? Как жить — ума не приложу! Даже всплакнул потихоньку, когда никто не видел. Ну что за распроклятая жизнь, за злосчастная судьба, как у отца?.. За что такое наказание?!.. Ведь тянул, как вол! За все брался, делал как лучше и все зря!..

А как домой?! Ведь мама с Галей от потрясения умрут! Ведь так гордились! Так ждали лейтенантом, а втайне и старшим, письмо благодарственное получили и такой удар!.. А что знакомым скажут? А те что им?.. Будут насмехаться, издеваться!.. Уж надо мной-то сам бог велел, а над ними-то за что?.. Разве мало горя хлебнули после гибели отца?!.. Да и жили как? В работе, да заботе… Нет, этого не допущу, не подвергну их удару. В крайнем случае, пока в отпуске, на свой страх и риск еще звездочку нацеплю. Не убьют же за это, да и грех не велик. Со мной хуже поступили, а за что?.. И кто?..

Я, пожалуй, первым узнал о приказе. В учетной политотдела столкнулся с комбатом. Хотел было незаметно юркнуть в коридор, но Патяш остановил:

— Говори спасибо Умаркину, Ушаков. У меня, у Пауксона, у генерала был. Все тебя расхваливал, да доказывал, что не виноват… А откуда тебя Пауксон знает? Очень высокого мнения. Тоже просил генерала и тот согласился. Но!.. — Патяш сделал паузу, я сжался — Москва не согласилась. Ведь говорил тебе — не задевай Рюкова — отомстит. Вот и отомстил! Век помнить будешь. Э-э-х! — похлопал меня по плечу. — Не расстраивайся, вся служба впереди. Еще догонишь и перегонишь всех. Только служи честно, да окончи академию.

…В роте все посходили с ума и ошалели от счастья. Опьянев от свободы, кинулись кто куда по своим жгуче неотложным делам. Одни — неуемные торопыги, сразу же после читки приказа подались в город к своим чувихам, так и не переобмундировавшись. Другие — «хваты», едва переодевшись, но не дождавшись выдачи денег, бросились вслед за первыми. Третьи — степенные (абсолютное большинство) сменили форму, «офинансились» и лишь тогда последовали за вторыми.

Четвертые — «медведи», вроде меня, никуда не спешили. Получив обмундирование и разложив его на койках, не спеша переодевались, упаковывали вещи, неторопливо шли за финансами, проездными, отпускными и выпускными документами и возвращались в казарму переспать последнюю ноченьку, чтобы с утра завтрашнего дня спокойно ехать на вокзал к своим поездам.

И наконец, жалкие единицы — «сурки», во главе с Черновидским, сразу же после построения с утра завалились спать и лишь на другой день, гонимые голодом, протирая глаза, вылезали из постелей…

Бедная казарма! Что в ней творилось?

Это надо было видеть!

Смятые постели завалены различными чемоданами, вещмешками, свертками, пакетами, тюками, коробками, новейшим обмундированием, обувью.

На полу мусор: картонки, бумажки, наклейки, обертки, обрывки шпагата, шнуров, веревок.

Дверь казармы беспрерывно хлопает, туда и сюда снуют выпускники, одетые кто во что горазд. Некоторые уже щеголяют в офицерской парадной форме — фуражечки набекрень, ботиночки на ногах, брючки навыпуск, несмотря на то, что на улице сорокаградусный мороз.

Шум, гвалт, восклицания, крики, пение, смех, хохот наполняют казарму. Пчелиный, растревоженный улей напоминает она. Уже давно нет дневального у тумбочки, как и нет суточного наряда, бдительно несущего охрану помещения и поддерживающего идеальную чистоту и порядок. Не видно и старшины. Изредка появляется комроты… теперь уже безротный Умаркин, которому мы втихаря преподнесли памятный подарок: цветной телевизор.

Неладное что-то с Кимом творится. Сам на себя не похож. Глаза потухли, запали, щеки ввалились, нос выпер, а губы усохли в нитки. Ходит скургузившись, частенько озирается. На всех смотрит отрешенно, поверх голов и никого не узнает. А ведь какой был строевик?! Всегда брали пример на занятиях. Особенно четко и красиво выполнял приемы с оружием…

Может, болеет?.. Наверняка!.. Но никто ничего не знает… Хотя бы поделился, что с ним? Какая беда свалилась?! Помогли бы… Поэтому и подарили «Темп». Пусть отвлечется от бед своих. Развеется и повеселеет…

Кое-где на койках группки, отмечающие выпуск…

Трижды я просыпался ночью и каждый раз видел снующих выпускников, почти пустые ряды коек, слышал хлопки дверей, голоса разговаривающих. Похоже, бессонница овладела лейтенантами…

Утром, к немалому удивлению, на кровати у Лавровского я обнаружил Илюшина — «носа», отчисленного из роты еще два года назад. В форме лейтенанта-автомобилиста тот сидел с Игорем и о чем-то оживленно беседовал.

Петруха Вострик (так называет Казанцев), только что приехавший из города, увидев нежданного гостя, весело сказал:

— Привет бывшему сослуживцу! Ты что, тоже выпустился?

— Как видишь! — расцвел Илюшин.

— А зачем ты ушел от нас? Окончил же худшее училище! Я думал, ты давно на гражданке трудишься или в институте ума набираешься.

Илюшин покраснел.

— Ну для кого худшее, а для меня лучшее! — ответил с вызовом.

Вострик хихикнул.

— А ты из расчетливых! Решил вместе с офицерским званием гражданскую профессию получить!?

— Хотя бы.

— А основное: не хочешь летать — рисковать жизнью!..

— А это уж мое дело.

«Да, и когда успел лейтенанта получить? — подумал я. — Учатся в автомобильном четыре года!.. Выпросил форму-то, чтоб не стыдно приехать сюда».

— Вот так-то, младшой Борька! — обнимая за плечи, подсел Вострик.

— Отвяжись — худая жизнь! — отшатнулся я, сбрасывая руку. — Втравил, да еще издеваешься? Ты почему, верный друг, не пошел по начальству, как пишут в книгах, отстоять незаслуженно наказанного, взять вину на себя?

— Так то в кни-и-гах, — усмешливо протянул Вострик, поднимаясь с кровати. — Они же врут методом социалистического реализма — методом подхалимажа, обмана и вранья, оболванивая людей. А в жизни такого нет, не было и не будет!.. Да и не могу я — ума не хватает. Вот если бы Елиферий взялся…

Я удивленно взглянул на Петруху. Вострик — и такая длинная глубокая фраза?.. Потом вспомнил — это же мои слова, недавно сказанные.

Наконец-то дома, да еще в новом качестве и обличии.

Все было бы прекрасно, если бы не отрава выпуска. Свет не мил! И появиться на людях — пытка! Надо врать, лгать, изворачиваться, а я это не люблю и не умею. Даже мама с сестрой заметили мое ненормальное состояние. Еле отговорился…

В тиши отпуска есть над чем поразмышлять, наметить очередные задачи, но пока главное — отдых, отдых, отдых…

К счастью, зима, холода держат дома. Но ежедневно где-то бываю: то ли в кино, то ли в драмтеатре, то ли на диско — кто мешает? Благо, впервые в жизни не надо просить денег у мамы — своих достаточно. Наоборот, отдал ей половину, да треть сестре. Пусть радуются и по-своему отметят, что их сын и брат встал на ноги, стал самостоятельным человеком… Когда морозы ослабнут, надену лыжи — и в лес, да на горы, где так весело проводили когда-то время…

Одна забота не выходит из головы: как сделать так, чтобы в жизни не было неприятностей. (Уж больно много их было раньше). Ну, если и не во всей, то хотя бы в службе и в работе. Опыт говорит, именно тут, в них слабое у меня место. Стремлюсь и хочу одного, а добиваюсь другого. Хочется как лучше, а получается как хуже. Так было часто в школе, так получилось сейчас в училище и, следовательно, получится в будущем. А этого смертельно не хочется, ибо тогда вся жизнь пойдет насмарку. И будет ни себе, ни людям. И ничего-то уж не исправишь, так как лишь однажды бывают молодые годы у человека — самое ответственное и важное время. Если в детстве наворочал ошибок — жил, дружил и учился плохо, то это еще не беда — есть в запасе взрослая жизнь и можно все исправить, лишь бы было желание, ум, работоспособность. А вот сейчас, во взрослой набедокуришь (пустишь ее под откос), то это уже непоправимо. Так как в запасе одна старость, и то не у каждого. А в ней, как известно, никто еще подвигов не совершал, а все лишь подводили итоги жизни.